– Сто миллионов?! – вскрикнул Олег и осип. Он попробовал продолжить, но почувствовал в горле неприятное царапанье.

– Постойте, а как же дети Дворецкой? – опомнилась девушка.

– О них в завещании ничего не сказано, – коротко ответил Родионов. Комментарии показались ему излишними.

Настя ничего не понимала, просто переводила глаза с нотариуса на Логинова и молчала.

– Ну, вы хоть скажете что-нибудь? – поинтересовался Родионов.

Девушка покачала головой.

– Я не могу принять эти деньги. Их слишком много.

– Вы можете отказаться от наследства, – будничным голосом сообщил нотариус.

– Эй, да вы что? – возмутился Логинов, к которому наконец вернулся голос. – Приходите, вываливаете на голову сногсшибательное известие и тут же требуете немедленного ответа?

– Я ничего не требую. Я просто разъясняю закон, – начал оправдываться нотариус.

– Сами не дураки. Разберемся.

– Как хотите, – пожал плечами Николай Иванович. – Моя задача – поставить госпожу Дроздову в известность, а дальше пусть делает с наследством все, что посчитает нужным: принимает или отказывается от него, жертвует в фонд защиты бездомных животных или раздает нищим.

Он поднялся, взял в руки портфель.

– Разрешите откланяться, – сказал он и направился к выходу. У порога он остановился и еще раз взглянул на Настю. – Последний и абсолютно неюридический вопрос: что вы чувствуете сейчас?

– Я?! – удивилась Настя. – По-всему, я должна быть рада. Но я не могу сказать ничего определенного. Я ничего не чувствую. Я просто сильно удивлена.

«Удивлена! – хмыкнул про себя нотариус. – Да у тебя челюсть должна была отвалиться от такого известия. Интересно, что насчет всего этого скажет Элеонора?»

– Этого не может быть! – визжала Элеонора, вымещая свою злобу на диванной подушке. Она яростно молотила по ней руками и в этот момент была похожа на ведьму. Красная, возбужденная, с рыжими всклокоченными волосами, она жаждала крови и готова была порвать на куски любого, кто вздумает сказать ей хоть слово поперек.

Петр Алексеевич, чувствуя настроение жены, поспешил укрыться в кухне, где, усевшись в уголок, пережидал, когда стихнет буря.

– Старая дура! Идиотка! – орала Элеонора. – Это же надо было такое придумать. А я еще слезу пустила на похоронах. Знать бы, так вообще бы туда не поперлась!

К чувству охватившего ее негодования примешивалось другое, совсем непохожее на него, но приятное ощущение свободы. Теперь она могла говорить о своей матери все, что угодно, не опасаясь быть услышанной недоброжелателем или быть застигнутой врасплох.

– Так что же это получается? – вопрошала она. – Я теперь нищая, так, что ли?

По всей видимости, нотариус Родионов, скромно сидящий на краешке видавшего виды дивана, должен был ответить ей что-нибудь утешительное. Но у того, как назло, язык присох к гортани. Он испытывал благоговейный страх перед необузданной яростью этой женщины, как некогда чувствовал нечто подобное перед ее матерью, великолепной Вероникой Дворецкой.

Внезапно Элеонора, как дикая кошка, метавшаяся в своей десятиметровой типовой клетке, остановилась. Ее взгляд уперся в маленького человечка, а глаза метнули недобрый огонь. Она поняла, на ком можно сорвать свой гнев.

– Постой-ка, – молвила она с искаженной улыбкой на лице. – Ты, кажется, обещал меня предупредить, если старуха вдруг перепишет завещание?

– Я ничего не обещал. Это незаконно, – проблеял нотариус, вжимаясь в диванную спинку. – Я говорил о нотариальной тайне!

– Я тебе покажу тайну, – с угрозой произнесла Элеонора, приближаясь. – Только сейчас я не буду валяться с тобой голая в постели, а просто расколю твою голову об стену, как орех.

Что-то в ее взгляде подсказывало нотариусу, что она может выполнить свое обещание. Он вооружился растерзанной диванной подушкой и, прикрывшись ею как щитом, решился на последний аргумент:

– Даже если бы я рассказал тебе о решении Вероники, разве это могло хоть что-нибудь изменить?

– Это бы все изменило! – взревела она. – Я просто бы придушила эту стерву собственными руками, будь она неладна.

– Помилуй, Элли, – высунул нос из кухни супруг. – Что ты говоришь? Нотариус может подумать…

– Да чихать мне на то, что он подумает! Я убила бы ее, отравила, задушила, зарезала…

– Но завещание так и осталось бы завещанием, – напомнил ей белый от страха Родионов.

– А-а!!! – вырвался у нее вопль отчаяния. – Я разорена, убита, уничтожена! Неужели теперь ничего нельзя поделать?

– Может, все еще поправимо, – тихо проговорил нотариус.

– А-а-а, да хоть ты не говори ерунды! – стонала Дворецкая, раскачиваясь из стороны в сторону, словно ее беспокоил больной зуб.