У Насти от такого заявления перехватило дыхание. Она была так поражена нелепостью выдвинутого против нее обвинения, что не нашлась, что ответить в свое оправдание. У нее не было никаких сомнений: Элеонора повредилась рассудком и теперь не отдает отчета своим словам. А может, все гораздо проще: дочка Дворецкой решила над ней подшутить? Сейчас она взмахнет гривой огненных волос и рассмеется громко, в голос: «Розыгрыш!» Но губы Элеоноры с трудом удерживали какую-то болезненную ухмылку. Она не собиралась забирать свои слова обратно.

– Я видела ее вчера вечером, – продолжала говорить Элеонора, а пятна на ее щеках горели все ярче. – Дроздова зашла в наше крыло. Вот тогда-то меня и заинтересовало, куда она направляется. Я встала за выступом стены и наблюдала. Эта девица оглянулась несколько раз, а потом отворила дверь в спальню Влада. Признаться, я подумала тогда совсем о другом. Ну, вы понимаете… молодая женщина в комнате мужчины. Я хотела было покинуть свой пост, как вдруг Дроздова выскользнула, аккуратно притворив дверь, и тем же порядком, оглядываясь и озираясь, двинулась обратно. И тогда я еще ничего не заподозрила! Но, спустившись в кухню, я вдруг увидела там Влада, поедающего ананасы из банки. Вот тогда во мне и зародилось первое сомнение: что же эта девица делала в комнате брата в его отсутствие? А ведь что-то делала – она пробыла там минут пять. Жаль, что ответ пришел только сегодня утром.

– Ну, и…

– Это же очевидно, мама! – воскликнула Элеонора. – Дроздова воспользовалась удобным моментом и подкинула браслет в комнату Влада.

Дворецкая выдержала паузу. Все участники действа были в напряжении. Влад переминался с ноги на ногу, бросая ошалелые взгляды на мать и сестру. Антонина побелела как полотно, словно ожидая оглашения смертного приговора виновнику всей этой заварушки. Настя выглядела, как обычно, но ее волнение выдавали руки, уцепившиеся за юбку, как за спасательный круг.

Вероника оглядела всех по очереди, но ее взгляд, пройдясь по кругу, опять вернулся к Элеоноре.

– Зачем Дроздовой понадобилось подкидывать браслет в комнату Влада? – Голос ее звучал глухо.

– Она хотела его подставить, – немедленно ответила дочь.

– Положим, что так. Но ты можешь пояснить, зачем?

Элеонора, похоже, заранее приготовила ответ на ожидаемый вопрос. Во всяком случае, речь ее звучала, как хорошо заученное стихотворение:

– Мама, я тебя уже предупреждала, что эта девица стремится завоевать твое доверие любой ценой. Она отвадила от тебя старого доктора и потихоньку взялась за твоих детей. Дроздова настраивает тебя против нас, пытаясь на наглядных примерах показать, что мы не заслуживаем любви. Сначала был тот случай с приемом арабов, теперь – вот этот пропавший браслет. Она методично оттесняет нас от тебя, поглощая собой все свободное пространство. И результат налицо – ты больше веришь ей, а не нам. Ведь ты же поверила сейчас, что твой сын – вор. Значит, она добилась своего…

Голос Элеоноры звучал ровно, но руки, разматывающие шнурок, не находили покоя: один палец, второй, третий. Дворецкая, как завороженная, следила за ее движениями. Короткий рывок, и веревочка оказалась на свободе. Наваждение окончилось.

Дворецкая остановила дочь жестом руки:

– Твоя мысль мне понятна. Но что скажешь ты?

Вопрос был адресован Анастасии, но та, вместо того, чтобы, воспользовавшись случаем, выразить все свое возмущение по поводу беспардонной лжи, прозвучавшей в ее адрес, только развела руками. Должно быть, ее словарный запас внезапно иссяк. Она не могла защищаться, и это, как ни странно, выглядело убедительнее, чем самые горячие заверения в собственной невиновности. Во всяком случае, Дворецкая перевела глаза на дочь.

– А почему ты так волнуешься? – внезапно спросила она.

– Я?!

– Да, ты. Посмотри, ты сама на себя не похожа. Что с тобой?

– Я в полном порядке, – проговорила дочь, но ее щеки предательски горели, а руки продолжали вить петли из шнурка.

– Странно, странно, – задумчиво проговорила Вероника, барабаня пальцами по деревянной перегородке. Похоже, старая женщина находилась в замешательстве. Весы, измеряющие правду и ложь, замерли в положении равновесия. Требовался дополнительный факт, какой-нибудь маленький штришок, довод, чтобы нарушить паритет сторон.

– Мама, ты веришь мне? – Элеонора предприняла отчаянную попытку. В ее металлическом голосе зазвучали нежные нотки.

Дворецкая еще раз взглянула на дочь. Крупные, породистые черты лица той несколько смягчились под влиянием момента. Но искренность так же мало шла Элеоноре, как добродушие тигрице.

– Нет! – выдала Вероника гневное резюме. – Не верю ни единому твоему слову. Все это ложь, от начала до конца. Ты придумала это специально, чтобы выгородить брата, а заодно свести счеты с молодой женщиной, которую ты терпеть не можешь. Не возражай, я вижу тебя насквозь!

– Но мама… – робко заговорила Тоня. – Я тебя не понимаю. Посмотри на Дроздову. Она ведь даже не придумала себе оправдания. Между тем ты веришь ей больше, чем собственной дочери, которая видела все своими глазами.

– Ничего она не видела. Это блеф! – заявила Дворецкая и, обращаясь к Насте, негромко распорядилась: – Ступай к себе в комнату и отдохни. Советую выбросить из головы весь этот словесный мусор.

Дроздова повиновалась. Зажав в руке найденный браслет, она направилась к двери. Сестры расступились, пропуская ее.