– Ты знаешь, кто я такой?

– Воины знают. Не всякий умирает после поединка во имя справедливости. Это Богом даётся только лучшим из лучших.

Странно ли, что я слышать это не мог?

– Я не ведаю своего бога. А что знаешь о нём ты, христианин?

До сих пор о Мечах Истины я разговаривал только со Стилихоном.

Грациан посмотрел на меня пристально, и впервые его круглые глаза показались мне невозможно печальными:

– Я думаю, что апостол Павел сказал: «Этого-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам». Какая разница, как ты будешь Его именовать, если ты уже служишь Ему? «Ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного Им Человека, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых».

– О как! – сказал Томба и под моим взглядом чуть не прикусил язык.

*

Когда я смог выходить из комнаты, Сергий Массала тоже поднялся с постели. Узнав, что я на ногах, он призвал меня к себе.

Центурион был ещё слаб, он сидел в стариковском плетёном кресле. Я и не думал, что подобное может найтись в его покоях. Он и выглядел стариком, но это не смягчило его лицо.

– Подойди, Визарий, - приказал Массала сквозь кашель.

У него была сильно повреждена грудь – постарались «добрые бритты из Кернова». В этой груди хрипело и клокотало, так что я с трудом различал слова.

Я приблизился. Он долго и пристально изучал моё лицо. Никогда прежде так на меня не смотрел.

– Старый дурень, - наконец сказал Массала. – Должен был сразу разглядеть эти глаза. Значит, не можешь убивать без вины, сынок? А скольких прежде ты убил?

– Не знаю. Я не считал.

– Многих, - кивнул Массала. – Я вижу – многих. Книжник!

Он то ли рассмеялся, то ли застонал со всхлипом.

– «Зачем жить?» – вот, что говорят эти глаза. А ещё они говорят: «Полюбите меня!» Ты ведь сам этого никогда не скажешь? А я старый дурак. Как я позволил тебе поселиться здесь? На горе моей семье…

Непостижимо! Он же меня обвинял!

– Не я убил Северина.

– Нет, не ты. Ты сделал больше… А теперь чего ты хочешь, Визарий?

Я уже понял то, что он пока не хотел говорить вслух:

– Мне придётся уйти?

Он возвысил голос:

– А ты как думаешь? Позволить тебе жить дальше в крепости, когда они помнят, что ты сотворил? Когда они шепчутся у тебя за спиной и ждут нового знамения? И три сотни испытанных солдат на глазах превращаются в кучку мистиков, неспособную исполнять приказы. То-то радость местным колдунам!

– А как же Лукреция? – вымолвил я, и сам услышал, что вышло жалобно.

– Ты можешь поговорить с ней, - пробурчал центурион, отворачиваясь.

*

– Здравствуй, Марк, - сказала она, не глядя мне в лицо. Никогда Лукреция не прятала взгляда.

– Посмотри на меня! – попросил я. – Ты тоже считаешь, что я виновен?

– Нет, - шепнула моя любимая, но глаз не подняла.

– Твой отец хочет, чтобы я ушёл. Ты пойдёшь со мной?

– Нет, - так же тихо сказала она.

Я не мог не спросить:

– Почему?

– Ступай, Марк. Я буду молить за тебя Богов.

– Почему? – настаивал я. Мне нельзя было уйти, не получив ответа. Ведь я её не предавал! – Почему ты не отвечаешь мне?

И тогда она впервые подняла лицо. Непостижимо: оно было спокойным!

– Быть может, Марк, я ищу причину, чтобы не любить тебя.

Неожиданная тяжесть словно вошла в мои лёгкие вместе с воздухом и упала вниз, причиняя немыслимую боль.

– А если такой причины нет? – только и смог я сказать.

Но она ответила:

– Есть. Я тебя боюсь.

Потом вдруг заговорила торопливо, словно спеша оправдаться перед собой:

– Твой бог проклял тебя. Идти с тобой – это как обручиться со смертью. А я люблю жизнь! Я хотела прожить эту жизнь с тобой. Если б ты только мог…

– Что?

– Быть таким, как все. Почему ты не захотел? Ты же всегда будешь один, Визарий!

…Томба нашёл меня на берегу Экса, где я бездумно бросал гальку в воду. Нубиец сел рядом и тоже зацепил горсть камней. Благо, их было довольно вокруг. На пару горстей его терпения хватило. Но, зная, что я могу молчать невозможно долго, он всё же заговорил. Спасибо брату, он не стал кидать камни в меня, напоминая о своей правоте!