Но он услышал. Медленно, очень медленно, очень небрежно обернулся через плечо и сплюнул:

– О как! Писака раздобыл новое стило.

Меч снова висел у меня на поясе. Почему Томба не хотел его отдавать? Едва ли боялся за меня – ему ли не знать моё искусство. Просто мой брат всегда был мудрее, он хорошо понимал, чем окончится эта затея. Но мог ли я отступить?

– Фабий Валент! Я обвиняю тебя в смерти Северина Массалы. Ты трус и убийца детей! Дерись, во имя Справедливости!

– О как! – повторил он в манере, которая меня всегда раздражала. – И ты, красавчик, можешь это доказать?

– Могу, - сказал я, обнажая клинок.

– Какой дурак дал ему подержать железку? Эй, там, отберите, пока он себе яйца не отрезал!

– Этот меч всегда был моим.

– А станет моим. Сейчас порежу тебя на куски – и возьму!

– Нет, - отвечал я громко. – Если я умру, этот меч кинут в реку по обычаю бриттов.

– Да будет так! – отозвался Йоло. – Дерись спокойно, сынок. Во имя справедливости.

Он скрестил на груди свои могучие руки в синих разводах племенных узоров и встал, точно страж, охраняющий храм. Томба занял место по другую сторону площадки. Его чёрное лицо было непроницаемо, словно не он совсем недавно пытался меня остановить. И я понял, что действительно – пора!

Валент был уверен в себе. Я столько времени скрывал свои умения, что он рассчитывал покончить со мной одним ударом. Я ответил на этот удар страшно – уведя лезвие вниз, распластал его кожаный нагрудник повдоль, не задев, впрочем, тела.

Он заметно изумился и стал осторожнее. И всё же на мечах я был сильнее него настолько, настолько сам он сильнее Северина на кулаках. Он был лучшим в своём деле – копейном, мог нерушимо стоять в стене щитов. Но гибкости и быстроты не хватало, едва ли он когда-то учился искусству одиночного боя. И мне вдруг захотелось, чтобы он тоже почувствовал себя двенадцатилетним подростком в руках человека, который может сделать с ним ВСЁ.

Никогда после я не казнил преступника так долго. Сначала клочьями спустил с него одежду. Панцирь мне крепко мешал, но я удачно зацепил плечевое крепление, и когда он обвис, Мелиор сам от него избавился. Я отошёл в сторону, позволяя это сделать.

Он начал нервничать, суетиться, и всё чаще пропускал мои удары. Потом, когда нагрудника не стало, я резанул его поперёк живота. Не очень глубоко, но внезапная боль кинула его на колени.

– Сильный – прав! – крикнул я ему, отходя и давая подняться.

Он делал это неохотно, и в глазах появилось что-то от затравленного зверя. Но Мелиор не мог выказать страх при всех, и он встал под мой клинок.

Некоторое время я дразнил его, отступая и заставляя думать, что вот-вот он меня настигнет. А потом ушёл в сторону и скользящим ударом рассёк ему спину до костей. Он снова упал.

– Так ты говорил: сильный – прав? Вставай, мы это проверим!

Ноги Валента уже не держали, он дышал со всхлипом, но всё ещё вяло пытался отводить мой клинок. Ему было больно. На мой взгляд – недостаточно! Я отсёк ему кисть.

Он уронил меч и тупо уставился на поток крови, льющейся из обрубка. Я стоял над ним.

– Ну! Сделай что-нибудь. Ты же – Лучший!

Валент поднял враз посеревшее лицо. В нём уже не было ничего от Мелиора, которого я ненавидел.

– Убей, - прошептал он.

– Так сильный всегда прав? – спросил я. – Ты был прав, убивая мальчишку?

Его лицо исказилось мукой, но во мне не было жалости.

– Лонга, – раздалось за моей спиной. – Довольно! Убей!

Я успел поймать выражение облегчения и благодарности на измученном лице. И во мне в последний раз всколыхнулась ненависть. Но я не стал удерживать клинок, смахнувший его красивую голову с плеч.

Я умер и снова воскрес. Но этого почти не помню. Помню, как поднялся и побрёл к воротам, таща меч за собой, потому что не в силах был его поднять. Клинок с противным звуком скрёб каменные плиты. Помню, как меня пытались поддержать чьи-то руки. Я отдал в эти руки меч и закрыл глаза, засыпая. И проспал очень долго. Никогда после поединка я так долго не болел. Должно быть, это была расплата за то, как я казнил Валента. С тех пор я всегда убиваю так быстро, как только могу.

Окончательно придя в себя, я увидел у своей постели осунувшегося Томбу и почему-то Грациана. Попросил пить, Нубиец поднёс мне чашу, а помощник командира приветливо поднял руку:

– С возвращением, Визарий!

– Аве, Грациан!

Он усмехнулся, поняв намёк, но не обиделся на шутку. Я попытался встать, но он сказал:

– Лежи. Поединок обошёлся тебе дорого.

– Мелиору дороже.

– Да, - его усмешка походила на судорогу. – Я всё думаю: не милосерднее было мне самому его судить, чем выдать на расправу Мечу Истины?