— А нам придется приводить в порядок остальных, — произнесла Гермиона. — Идем.

Малфой повернулся к ней, на его лице мелькнуло и мгновенно исчезло выражение боли. А может, Гермионе показалось. Скорее всего, это было отвращение, то же, что сжигало ее изнутри.

«Я переспала с Малфоем. Я переспала с Малфоем».

Отвращение.

«Но моему телу это понравилось».

Стыд.

Не сказав друг другу больше ни слова, они дошли до комнаты профессора Зельеварения. В центре комнаты стоял котел с булькающим и распространяющим приторно-сладкий аромат зельем. На крошечном участке возле котла стоял Слизнорт, его внимание было сосредоточено на страницах огромной книги, которую он с трудом удерживал в своих пухлых холеных руках.

Остальное пространство комнаты занимали пустые винные бутылки из темного стекла, бочки медовухи с этикеткой в виде трех скрещенных метел, огневиски пятнадцатилетней выдержки в дубовых бочонках с железными обручами, продолговатые бутылки с вермутом, маленькие — с коньяком, разноцветные — с самбукой, джином, водкой или бренди, большие ядовито-зеленые — с абсентом. Бутылки — полные, пустые, недопитые — были везде: на полу, в мягких, обитых синим ситцем, креслах, на скамейках для ног, пуфиках, между книг, в пустых котлах.

— А где профессор Флитвик? — потрясено спросил Малфой.

— Говори тише. Филиус отправился приводить в порядок остальных преподавателей, — произнес Слизнорт, поворачиваясь к старостам. Он был каким-то помятым, будто сдутый воздушный шарик. Затуманенные глаза, хмурое отекшее лицо, выражение бесконечной усталости и ненависти к жизни и, в частности, к громким звукам.

— Профессор, что здесь произошло? — робко произнесла Гермиона, обводя взглядом гору алкогольных напитков.

— Gula. Обжорство, чревоугодие — переводите, как желаете. Слава Мерлину, Филиус успел вовремя.

— Вовремя? Это когда? — поинтересовался Малфой, осматривая гору бутылок.

— До того, как я полностью ослеп. У грехов Пандоры есть неприятное свойство: те, кого они поражают, сначала слепнут, затем начинается агония, а потом они умирают.

От зелья повалил оранжевый дым, и Слизнорт опять повернулся к котлу. Манящими чарами он призвал несколько пустых бутылок, очистил их от остатков алкоголя и наполнил зельем.

— Гермиона, Драко. — Гораций вручил им две полные бутылки. — Как же раскалывается голова… Вернемся к вашему заданию: увидите кого-то из учеников или преподавателей, не пытайтесь привести их в чувство, достучаться до голоса разума. Сразу лейте им в глотку зелье, главное: успеть до того, как начнется агония, иначе их уже не спасти.

Флитвик, Спраут и Трегер обследует верхние этажи, а вы загляните в Большой зал, на кухню и второй этаж к Миртл. Да, и раненых немедленно отправляйте в Больничное крыло, мадам Помфри уже во вменяемом состоянии.

— Раненых?

— У меня есть серьезные опасения на счет тех, кого поразила Злоба, Зависть либо Гордыня. Ira, Invidia и Superbia. Мое мнение: три самых опасных греха…

Малфой, не дожидаясь Гермионы, схватил бутылку и вышел из кабинета.

— Профессор, а я вспомню, что случилось этой ночью?

— Вспомните, может, через день, а может, и через неделю, на каждого магические грехи действуют по-разному.

*

Гермиона никогда не любила ночные дежурства. Темные переходы и закоулки, пустующие ниши, продуваемые ледяным ветром коридоры, скрипящие лестницы, выплывающие из-за угла привидения, внезапно гаснущие факелы. Ночью в Хогвартсе было страшно, даже тем, кто давно поборол боязнь темноты.

Сегодня же в замке было опасно. Слабый огонек от двух волшебных палочек едва рассеивал тяжелый удушающий мрак. За очередным поворотом Гермионе показалось, что сейчас выскочит безумец, ослепленный смертным грехом. Сердце пропускало очередной удар, и она успокаивалась. До следующего поворота.

Малфой шел впереди, вид его прямой спины, твердой пружинистой походки придавал уверенность.

В голове возник образ его огромной татуировки, сейчас скрытой белой рубашкой, затем осознание того, что меньше часа назад она обнимала его обнаженного, наверное, нежно проводила руками по его спине или в порыве страсти царапала ее.

К горлу подкатила тошнота.

«Я спала с Малфоем. Могла ли я предположить это, развешивая украшения в Большом зале?

Я спала с Малфоем. И я ничего не помню…»

Хотелось спрятаться в своей комнате и долго-долго плакать, а потом выпить снотворное зелье и забыться сном, в котором не будет картин собственного позора.

Перед глазами мелькнули седые грязные патлы, красное разъяренное лицо Аргуса Филча, а потом руку Гермионы с волшебной палочкой словно сжали тиски.

— Отдай, ведьма! — прошипел завхоз. — Ненавижу вас! Ненавижу волшебников! Ты — магла! Откуда в тебе волшебство? Ты украла его у таких, как я!

— Остолбеней! — закричала Гермиона, судорожно вцепившись в палочку. — Остолбеней!