Кричать она больше не могла. Все что у нее получалось - это слабо шевелиться. От собственного бессилия на глазах вновь навернулись слезы, но они не потекли. Впервые она стала плакать без слез....

Вскоре она стала их различать. Самая крупная была явно их вожаком. С рыжими подпалинами на серой шерсти и длинными белыми усами, которые возбужденно двигались, словно крыса принюхивалась, в надежде уловить исходящий от нее запах разложения. Каждый раз эта крыса подбиралась все ближе и ближе и однажды ткнулась холодным носом в руку. Преодолевая отвращение, онемевшая, она, собрав остатки сил, стала колотить кулаком и трясти прутья решетки. Зверь отбежал от нее на безопасное расстояние и смотрел оттуда с обиженным выражением на морде. Другие твари сгруппировались рядом со своим вожаком и неодобрительно заверещали, дергая голыми хвостами. Кажется, они не могли понять, почему их пир откладывается, и главное блюдо еще продолжает подавать признаки жизни.

С того времени они больше не приближались к ней близко, а просто подходили к клетке и останавливаясь с надеждой смотрели, когда же наконец смогут полакомиться чем-то более существенным и вкусным чем сухари...

Но к крысам она быстро привыкла. Кричать она уже не могла, лишь слабо шевелила рукой, но потом сил и на это уже хватало. И она просто сидела и смотрела на их серую копошащую массу и слушала их писк. Но с наступлением темноты, даже эти твари покидали ее . О том что скоро погаснет тусклый луч света ее возвещали шорох лапок по полу и затем словно по волшебству исчезал свет и она оказывалась одна в полной темноте, насыщенной удушающими запахами мочи, вонючей застоявшейся воды и плесени и странного шороха, который приближался к ней все ближе и ближе.

Она не знала, что это: ее воображение или реальная опасность. Но темнота за решеткой каждый вечер становилась для нее все более осязаемой. Чернота насыщенная вонью растекалась по всему помещению, заползала в самые маленькие щели , вытесняя свет. Она плотно окружала ее клетку и поглощала все кругом: звуки, мысли и даже воздух.

В эти моменты к самому горлу подступало удушливая волна и вскоре страшный спазм, от которого перехватывало дыхание и мутилось сознание, сковывал все ее существо и она силилась втолкнуть в себя хоть немного вонючего воздуха, и, задыхаясь, теряя сознание, проваливалась в кромешную тьму, которая тут же заполняла ее измученное тело ...

Вначале она заставляла себя , чувствуя ее приближение дышать ровнее и старалась побороть приступ, но это плохо ей удавалось и тогда она кричала и билась головой, раздирая на груди кофту. А потом от бессилия, теряя сознание, смотрела, как чернота поглощает ее всю без остатка.

Внутри она как будто раздвоилась. С одной стороны она видела себя, здесь, запертой в клетке с железными прутьями, грязную, потерявшую всякий человеческий облик, а с другой стороны - она находилась где-то далеко, там где нет решетки и много солнца. Иногда ей снились сны, а потом она вдруг обнаруживала, что не спит, а сидит с открытыми глазами и видит все наяву: синее небо, яркое горячее солнце и темно-зеленую густую траву...В такие моменты ей казалось, что она утрачивает рассудок и опасалась, что эти видения вызваны безумием, которое вызвало ее ужасающее, нечеловеческое состояние.

Потом она все чаще и чаще стала видеть себя как бы со стороны: маленькую грязную фигурку, заброшенную в ящик, похожую на сломанную куклу, ободранные стены, маленькое окно, пропускающее немного света и быстро сгущающуюся темноту, полную шорохов и непонятных звуков. Если налетал ветер, то в расщелинах что-то начинало гудеть и слегка потрескивать, как будто тот, кто приходил к ней по ночам силился что-то сказать.

Иногда она даже говорила с ним. И слушала его ответы, похожие на тоскливый вой которым оглашалось все помещение.

Или это была она сама?..

Если вначале она много плакала, но потом, когда слез больше не осталось, она валилась без сил, чувствуя, как рассудок покидает ее. И проваливалась в наподобие сна без сновидений, просто черный провал , из которого ее вырывал новый приступ боли и судорог или звук шагов...

В последнее время она даже не пыталась вставать, и когда боль судорогой вновь пронзала ее тело она, изгибалась, крича от страшной боли и изо всех сил колотила ногами и руками по доскам и решетке. К болям еще прибавился крик. Страшный крик рвался из глубины ее измученного сознания, и она просыпалась, захлебываясь им, а потом долго сидела, пытаясь прийти в себя и поймать хоть какие-то отголоски мысли или образа и вырваться из черноты ужаса.

После таких приступов она старалась не спать, опасаясь новых судорог и своего крика.

Но потом снова наступала темнота.

Но больше всего ее сводило с ума его молчание. И неподвижность, с которой он сидел рядом с клеткой и смотрел на нее.

Как-то во время очередного его визита, она, не выдержав, стала молить о том, чтобы он ее убил.

От нее пахло рвотой и мочой, грязным немытым телом, почти полная неподвижность сводила с ума и смерть в какой-то момент показалась ей лучшим выходом. И разве не этого он ждет, приходя сюда к ней и наблюдая за ней своими ледяными глазами?

Но он по своему обыкновению лишь усмехнулся...

В ту ночь она впала в состояние, чем-то напоминающее кому. Ее рассудок больше не мог ни на чем сосредоточиться, тела, казалось, у нее больше нет- она его больше не ощущала, настало полное онемение. Только изредка она исторгала из себя стоны. В те редкие моменты, когда сознание к ней возвращалось, она недоуменно прислушивалась к ним и не сразу понимала, что это она издает такие звуки - хриплые, отрывисты исходящие из самой глубины ее существа...