За два месяца, проведенных в Мадриде, Каталина успела отснять все стороны города, в котором выросла. Город почти не изменился. Она легко нашла дом родителей и Рамона, но не стала туда заходить. Зачем? Ее семья находилась на стороне этого выскочки Франко, умудрившегося воспользоваться разногласиями Народного Фронта. Алькасар пал, продержавшись семьдесят дней, и дорого заплатил. Продовольствия там не хватало, были съедены все лошади, за исключением племенного жеребца губернатора Толедо, вместо соли использовали штукатурку со стен. Фашистам было все равно, кого убивать или насиловать — женщин, детей, стариков, иностранцев.

Но почему, почему англичане и французы отказались помочь? Только одна страна, далекий СССР, согласился подставить плечо, на которое можно было бы опереться, но уж слишком далеко находился красный стан.

К ноябрю 1936 года краски начали сгущаться и над Мадридом, началась его героическая оборона. Каталина с Джейсоном оказались в гуще событий. Решалась судьба Испании и мира, потому что фашисты не должны победить, иначе вскоре после этого мир рухнет.

***

В Испании шла война, а Германия готовилась к войне, тайно заключая договора со своими «друзьями», а Италия заканчивала разделываться с Эфиопией. Мир стоял на краю пропасти страшнее бездны начала века. Где же пламенные речи о том, что ни одной войны больше никогда никто не начнет? Почему бездействует Лига Наций? У Марии, как и у многих, были только вопросы и ни одного ответа. Все надевали галстук, готовый их же самих задушить, смотря, как они будут биться в предсмертной агонии. Еще можно предотвратить беды, еще можно повернуть время вспять, но только небольшая часть населения Европы мечтала об этом, а остальные, опьяненные дурным влиянием, флюидами тиранов бездумно соглашались.

Мария с Вильямом прожила еще один тяжелый год в Берлине. Джастин, младший сын, тоже покинул их, ему было четырнадцать, но уже тогда мальчик твердо решил заняться социологией. Мария остро переживала расставание, хотя все остальные страхи и переживания держала за дверью с семью замками. Она не хотела чувствовать, думать и предполагать, что ждет их семью дальше. Чем дольше они оставались в Германии, тем плотнее сгущались тучи над ними. У Вильяма уже не было уверенности, с которой он приехал четыре года назад. Он продолжал тайно отправлять зашифрованные сведения в Лондон, координировать агентов, но по ночам Мария ощущала, как он подолгу не может заснуть. Она могла облегчить его страдания, могла дать минутное облегчение, но сама страдала не меньше.

В ноябре 1936 года она поняла, какая роль ей уготована в этой пляске жизни. Вокруг нее смыкался нацистский круг. Она просто обязана быть дружелюбной и миролюбивой, ей нужно отвести подозрения от мужа и от его дел, для этого она и услаждала немецких воздыхателей льстивыми речами. Ей было всего лишь тридцать девять, и в ее годы, в отличие от многих ровесниц, лицо и тело сохранили упругость и гибкость, а волосах почти не обнаруживалось седины. Ее элегантность и образованность бросалась в глаза, ее не могли не заметить.

Отто и Михаэль проявляли все больше внимания, конечно, Мария знала: они хотят, чтобы она сама все поведала им. Но был еще и Ганс Миллер, с одной стороны, этот темноволосый статный немец смотрел на нее с обожанием, считая другом, с другой стороны, он явно что-то выяснял об их с Вильямом деятельности. Они все устремили к ней свои взгляды, но уже не боялась, не могла. Чувства рассеялись, как летняя пыль над полями, заполнив все теплыми воспоминаниями.

Мария заказав себе платье в одном из ателье Берлина, вышла из здания, где красовалась еврейская звезда, решив возвращаться домой. Кутаясь в меховой воротник, она остановилась, чтобы раскрыть зонтик, когда затормозила черная машина, чему женщина просто не придала значения.

Двое в форме вышли из автомобиля, направляясь к ней. Один схватил ее за талию, второй за руки, Мария отчаянно сопротивлялась и получила за это оплеуху. Зонтик, выпав из рук, со стуком упал на брусчатку; она захотела закричать; ей снова залепили пощечину. Ее втолкнули в машину, завязав глаза полоской черной ткани. Они ехали долго, связанные руки затекли, а от едкого дыма папирос саднило в легких. Мария только молила Бога, чтобы они быстро с ней расправились: лучше умереть, нежели нести бремя позора и предательства. Машина затормозила, ее силком вытащили и повели в неизвестном направлении, она только услышала, как тяжело открылась парадная дверь и как громко застучали армейские сапоги.

Ее снова куда-то потащили, тоненький высокий каблук на правой туфле сломался, от этого делать насильственные шаги стало трудно. Марию втолкнули в комнату, она упала на мягкий ковер, по-прежнему полагаясь только на слух. Кто-то снял повязку, и перед ней предстала богато обставленная комната, выполненная в стиле французского будуара: кресла, софы, столики, шторы намекали на интимность обстановки. Мария подняла глаза, в кресле сидел Михаэль, у окна стоял Отто, а Ганс нависал над ней. Она тяжело сглотнула, мысленно считая последние минуты. «Боже, я не хочу умирать!»

— Что ж, фрау Трейндж, расскажите о вашем муже. Нам интересно знать, чем он занимается на самом деле, — от деланного доброго тона Отто стало противно, память лихорадочно искала похожий день в жизни. Что же? Что же?

— Я ничего не знаю, — процедила сквозь зубы она.

— Врете, вы все знаете. Ну же! — Ганс приподнял ее над полом, заглядывая в глаза, пытаясь угадать мысли, но, кроме холодного ирландского взора, ничего не видел.

— Я ничего не знаю! — отрезала она. Он дал ей пощечину, надеясь, что Мария, опасаясь за лицо, напоет им все тайны. — Ничего!