Фредерик договорился с Виктором, чтобы он позже приезжал в лабораторию: рассвет, новый день он обязан встречать с любимой. В обеденный перерыв он водил ее по кафе, ненавидя, когда стрелка показывала ему — пора идти на работу. А вечером Вера баловала его ужином, потом они шумно собирались в театр либо в оперу либо шли смотреть кино. В выходные они безраздельно принадлежали друг другу, это был их маленький мир, ради одного сладкого объятья, одного страстного поцелуя следовало придумывать этот мирок. Каждую ночь наслаждение разливалось по телу, сладостно наполняя каждую клеточку тела жизнью и любовью. Фредерик наблюдал за тем, как растет ребенок в ее чреве, открывая для себя целый мир.

Но все же радость Веры была омрачена. Когда она качала на руках маленькую Елену, к ней пришла старая акушерка, сообщив, что у нее были сложные роды и у нее больше не будет детей. Все ее мечты одна за одной развеялись, как соль над морем. Она так отчаянно мечтала подарить мужу сына, так хотела еще родить детей и теперь она не могла сделать это. Маленькая девочка должна заменить все. Их Елена должна стать им целым миром, ведь стоит жить, чтобы утонуть в детских глазах.

***

Весна 1928.

Одиночество давно поселилось, как темный гость, в ее душе. Каждую ночь с ней была лишь тишина. После той измены Мария ощутила себя вымаранной в грязи, упавшей в пропасть, откуда ей никогда уже не подняться. Чтобы воскреснуть из пепла, ей нужна любовь, любовь человека, которого она так легко предала. Как говорят, око за око. Но разве современная женщина может так мыслить? Разве она не свободна от глупых предупреждений, что изменять мужчине можно, а женщине нет? Но все не изменится в один миг, и такие образованные леди, которых воспитали в духе целомудренности, не принимают нравы нового века.

«О времена, о нравы!» Неужели она так сильно любит его, что решила отомстить? Или женщина тает в объятьях другого мужчины, мечтая причинить ему боль, совсем не понимая, что так она губит себя. Кто поймет этих странных существ, женщин? Мужчинам кажется, что они-то давно раскусили женскую сущность, но это глубокое заблуждение. Может быть, они знают, как воспламенить ее или как утешить, но понять... Нет, это им не дано. Любая нежная особа — непреступная крепость, только сроки осады у каждой разные. Да, мужчины не понимают женщин, но и женщины сами себя не знают.

Господи, что же ей делать? Мария устало закрыла глаза. Может, ей поехать в Париж и все рассказать ему? Или ждать? Только чего ждать? Прошло два года, а он присылал скупые письма, адресуя матери и сыновьям. Разве, он ее считал виноватой? Будто бы это она первая изменила ему, а не он, у которого было два романа. Не его ли она застала в постели с другой? Мария не знала, что делать.

Если спустя семь месяцев все и поняли, что произошло между ними, то никто и виду не показал. Никто не пытался ее жалеть, ибо она жалость презирала. Жестокая жизнь, она смеялась над своим отцом и матерью и сама почти не стала такой. Она не заслужила всего этого.

Мария сняла тяжелые бусы, положив их на туалетный столик. Она была не так уж и стара — всего лишь тридцать один — женщина в рассвете, примерная жена, а ее непутевый муж нашел себе другую. Как ужасны мужчины! Мария легла в постель, дрожа от холода. Завтра будет новый день одиночества...

Утром она проснулась совершенно разбитая, жизнь волка-одиночки совсем ее не красила. Эти месяцы убивали. День она провела в литературном салоне, выслушав рекомендации по поводу новых книг и порцию свежих сплетен. Домой Мария пришла как ни чем не бывало. Ее встретила встревоженная Кэтлин:

— Что случилось, Кэтлин? — не понимая, спросила Мария.

— Вильям приехал, — дрожащими губами произнесла свекровь.

— Что ему нужно? — ехидно и громко сказала Мария, так, чтобы ее слышал Вильям.

— Сказал, что правительство вернуло, — Кэтлин пожала плечами.

— Что ж, мне надо поговорить с ним, — Мария легкой поступью прошла в холл, где Вильям обнимался с сыновьями.

Он покорно прошел за ней, Мария заперла дверь, чтобы никто не смог им помешать. Внутри все кипело, и волна возмущения была готова вырваться наружу, она была как вулкан, долго спавший и неожиданно проснувшийся. Вильям же, наоборот, был спокоен, будто бы ничего и не было.

— Мария, я хочу попросить у тебя прощение, — он откашлялся.

— С чего бы это? Или тебе уже надоела та французская подстилка? — как же она была зла, готова расцарапать лицо Вильяму.

— Я был не прав, — проронил он.

— Ах, вот оно как! — крикнула она. — Только ты опоздал!

— О чем ты? — с трудом выдавил из себя Вильям, мрачнея от дурных предположений.

— Я изменила тебе! — выпалила Мария, с триумфом ловя выражения лица мужа, мужчины, которого она когда-то сильно любила.