Лишь ты одна. Ты смотришь строго

Как мать забытая, как дочь

Еще не слепленная богом

Не в силах встать и превозмочь

Всю злую горечь этой связи,

Больной, бесправной и слепой

Мы вне контекста, прочь из грязи

Летим, срываясь на запой

И завтра ничего не значит.

Ты время стерла, словно пыль

Ладонью узкой. Осень плачет.

И наша небыль — словно быль.

Он остался ночевать у нее. Какая кому разница? Через пару дней он посадит Пташку в самолет — и все, дело сделано. Она полетит к родным — а он потащится на мотоцикле в столицу — восстанавливать доброе имя, будь оно неладно. Сандор был готов биться об заклад что вся эта история обеспечила ему пожизненный волчий билет в мире охраны. Теперь его наймет лишь псих — или какой-нибудь мафиози — не охранять, а скорее устранять. Это, правда, тоже работа, и неплохо оплачиваемая. На худой конец и она сгодится. Но лучше бы что-нибудь другое. На этот сезон он уже достаточно пресытился трупами…

Сандору не спалось. Пташка таки заснула — опять в слезах. Теперь до нее и дотронуться было невозможно — тут же начинала рыдать. Что там творится, в ее голове? Хотелось бы ему знать. Или лучше не надо? Если он будет слишком стараться вникнуть в эти мятежные обреченные мысли, то забудет, что решил поступать правильно и действительно отвезет ее в ближайшую мэрию и женится на ней. После ее замужества и вдовства ей едва ли нужно разрешение тети на следующий брак. Сандор сознательно об этом умолчал — а то бы сразу и нарвался. От мысли что она могла бы стать его — навсегда — голову здорово туманило, прямо как после стакана чего-нибудь крепкого — а от позвоночника к паху летел скорый поезд неутолимого желания ею обладать — даром что они занимались любовью с час назад. Даже любовь нынче утонула в слезах. Даже когда он довел ее таки до вершины — или до бездны — (сегодня это было трудненько, но ему хотелось: по наитию, делая то, что обычно он не делал, трогая там, где трогать не полагалось — обычные приемы не срабатывали) вместо вскриков, прерывающегося дыхания, нежного шепота, которым Пташка обычно его награждала, она залилась слезами, и все это готово было уже перерасти в самую банальную истерику. Пришлось останавливаться и утешать ее. А она все повторяла: «Прости меня. Прости что все испортила». Он простил ее уже сотни раз — и сказал ей об этом, но это помогло слабо. Утихомирить ее смогла только усталость — это был очередной бесконечный день — и Пташка все же забылась сном у него на груди, судорожно вцепившись в его ладонь обеими лапками. Теперь она спала — а вот самому Сандору спать не хотелось совершенно. Хотелось встать и куда-нибудь сбежать от всего этого горя, что он сам придумал. Но это было уже слишком низко — даже для него. Сам придумал — сам теперь и расхлебывай. Пока не посадишь ее в самолет. А потом ее там примут другие — и твоя задача по порче Пташкиной жизни подойдет к концу.

Он привстал, аккуратно перекладывая ее черноволосую голову на влажную подушку. Номер отапливался скверно — все тряпки отсырели. Или это следы от ее слез? Поди разбери. Пташка всхлипнула и еще крепче вцепилась в его ладонь. Пришлось зависать в крайне неудобной позе — ждать, пока она утонет в очередном сне. Ее дыхание начало выравниваться, и Сандор попытался освободить руку. Тонкие ее пальцы сжались в кулачки — девочка перевернулась на другой бок и поджала колени к груди. Ну вот, вроде спит.

Он тихо встал, нащупал в впотьмах свою одежду, брошенную, как обычно, возле кровати. Все было вперемешку: его смятая рубашка, ее белье. Штаны вообще почему-то обнаружились на стуле — и его, и Пташкины. Ну да, до кровати они опять едва добрались. Начали-то за здравие, а вот закончилось все за упокой. О том, чтобы найти носки, не было и речи. Да хрен с ними. Курить можно вылезти и так — он же не Пташка, и сейчас тепло.

По пути глотнув виски — пить не хотелось, но для того чтобы как-то отвлечься от грустных мыслей Сандор делал то, что привык делать за все эти годы. Тошно — значит, надо пить. Нечем занять себя — значит, настала пора перекура. Куда еще девать себя, он не знал. Вышел на балкон и обнаружил, что забыл в куртке зажигалку. Вот хрень! Еще Пташку разбудит с этими шатаниями! Но больше огня было брать неоткуда — не своим же горячим дыханием поджигать сигарету! Пришлось вернуться. Пока он копошился в кармане и раздумывал о том, как это вышло, что зажигалка Бейлиша не рванула от перегрева в долбаной машине Горы — заметил, что телефон Пташки, оставленный на столике вдруг начал жужжать и мигать — еще чего доброго, начнет сейчас отзванивать какую-нибудь бодрую мелодию. Сандор, проклиная все трубки этого мира, рванул к треклятому аппарату, параллельно стараясь все же двигаться как можно тише. Упорная дрянь не желала отрубаться. На экране значилось: вызов от «Никто и звать никак». Ну кто ей может еще звонить?

Сандор вылетел на балкон, прикрыл за собой дверь и кое-как тыкая пальцами не туда, подошел-таки к звонку.

— Алло! Санса, ты что не подходишь?

— Это не Санса. Не поздновато ли для звонков?

— Смотря для кого и какие новости. Ты Пес?

— Может и так. А ты вот кто — мисс Никто? Маленькая сестричка?

— Не такая маленькая, как тебе бы хотелось.

— Кто бы сомневался, волчонок.

Ее голос был чем-то похож на Пташкин — но в нем было больше стали — косит под мальчишку — никакого тебе придыхания, никакой задумчивости. Эта барышня любит говорить правду, даже если она горькая. Чем горче, тем приятнее. И вообще, похоже, ей нравится сознательно изводить людей. По крайней мере, судя по тону.

— Ты дашь мне поговорить с сестрой или нет?

— Или нет. Она спит.

— В такое время? Сейчас ведь и полуночи нет. Ты, видать, ее совсем затрахал, коли она так вырубается.

— Попридержи язык, волчонок.

— Сам попридержи его. И все остальное тоже. Со мной вообще лучше не шутить.

— Ой, напугала. Я тебя не боюсь. У меня же нет компьютера…

— Ага, ты в курсе? Знала бы, что я стараюсь ради такого говнюка, не стала бы тратить свое время, даже не почесалась бы. Спасибо скажи. Это все было очень непросто. Пришлось просить помощи у друзей. Пока запеленговала этот долбаный Джоффрин ящик, все ногти сгрызла.

— Это у вас семейное. Пташка тоже вечно мучает свои заусенцы.

— Пташка? Так ты ее зовешь? Боги, как романтично! Пес и Пташка… Сейчас сблюю. Нет, вообще не стоит — а то сразу Джоффри вспоминается… Вы про это знаете хоть?

— Знаем. Даже уже помянули его.

— Ты там спаиваешь мою сестру? Не стоит — она и так дурная, как ворона, треснувшаяся о стекло машины. И вообще, она алкоголь не держит.

— Похоже, ты многого не знаешь о своей старшей. Придется тебе с ней заново знакомиться. Она много чего держит.