На повороте он оглянулся. Пташка стояла, как фарфоровая статуэтка, озаренная все выше поднимающимся солнцем, и махала ему. Она была — сам свет. Сандор повернулся и зашел в тень магнолии, росшей на повороте.

Впереди угрюмым призраком из прошлой сущности его ждала усадьба…

========== II ==========

All I know

Is everything is not as it’s sold

but the more I grow the less I know

And I have lived so many lives

Though I’m not old

And the more I see, the less I grow

The fewer the seeds the more I sow

Then I see you standing there

Wanting more from me

And all I can do is try

Then I see you standing there

Wanting more from me

And all I can do is try

I wish I hadn’t seen all of the realness

And all the real people are really not real at all

The more I learn, the more I learn

The more I cry, the more I cry

As I say goodbye to the way of life

I thought I had designed for me

Then I see you standing there

Wanting more from me

And all I can do is try

Then I see you standing there

I’m all I’ll ever be

But all I can do is try

Try

All of the moments that already passed

We’ll try to go back and make them last

All of the things we want each other to be

We never will be

And that’s wonderful, and that’s life

And that’s you, baby

This is me, baby

And we are, we are, we are, we are

Free

In our love

We are free in our love

Nelly Furtado. «Try»

И вот — его уже не было видно. Санса постояла еще с минутку, потом развернулась, пошла обратно к воде, лениво пенящейся вокруг мелких разноцветных камней, разбросанных там и тут вдоль кромки прибоя. Она села на влажный и прохладный еще берег — на шортах, наверняка, будет мокрое пятно, но сейчас Сансе было все равно, ей было слишком хорошо, слишком спокойно на душе, чтобы волноваться о таких вещах. Она сняла шлепки и зарыла ноги по щиколотку в песок. Ощущение было приятным, щекочущим, с одной стороны — будоражащим, с другой — море, что мерно накатывало, потихоньку смывая песчинки с ног, дарило ощущение удивительного умиротворения. Это как — Санса невольно усмехнулась, сама стыдясь своей улыбки, и вместе с тем радуясь ей — как обниматься с Сандором.

Его близость все еще пугала ее, настораживала — и все это было так непривычно: ощущать всей душой, разумом и телом эти рухнувшие навсегда барьеры и страшиться того, что это может за собой повлечь. Но в то же время, с каждым новым шагом становясь все ближе, преодолевая собственное постоянное смущение, свои комплексы, она шла ему навстречу, инстинктивно чувствуя, что его комплексы и его смущение на несколько порядков сильнее, больнее и горче, чем все ее страхи вместе взятые. Если всех этих усилий не сделает она, Санса, то они так и замрут, заморозятся — в трех шагах друг от друга — вечно вместе, вечно порознь.

Санса откинулась на спину — песок уже начал нагреваться, не защищенные слишком короткими рукавами майки плечи утонули в его мягкой влажной податливости. Санса раскинула руки — и сделала то, что не делала уже, наверное, лет восемь, а то и больше — двигая руками и ногами, нарисовала на пустынном берегу «ангела».

Когда-то, в одну из немногочисленных поездок с родителями на море (отец не любил жару и предпочитал горы) они с Арьей полдня проторчали у самой воды, перемазавшись по самые уши в песке (мать потом, смеясь и сокрушаясь, долго вычесывала все это безобразие из их волос), соревнуясь, кто сделает больше «ангелов». За ними ходил Робб и ехидно пририсовывал всем их творениям страшные рожи, уши и хвосты, и еще кое-что другое, пока на него не прикрикнул отец. Санса не помнила, кто победил. Зимой в создании таких же ангелов на снегу всегда побеждала Арья — Санса утомлялась от быстро промокающей одежды и снега, что неизбежно попадал за воротник, и сдавалась. В песке же то была совершенно другая история — было страшно приятно возить ногами и руками по горячей, иногда даже обжигающей сыпучей его поверхности, зарываться в нее пальцами, широко отводить за спину руки, как крылья — так у «ангелов» получались настоящие крылья в полете.

Арья упёрто твердила: «Это у тебя — ангелы, а у меня — призраки!». Санса, смеясь, возражала ей: «Ты — дурочка, призраки не выносят солнца, они всегда в тени». Но Арья и в пять лет была удивительно упряма, прямо как баран: «Много ты знаешь о призраках! Настоящие и самые коварные ходят и днем, только притворяются людьми. Но внутри них сидит чудовище!». «Это внутри тебя сидит чудовище!» — досадовала Санса, завидуя слишком уж хорошо и, главное, быстро работающему воображению сестры — ей всегда было что сказать, а Санса потом сидела и придумывала, что можно было еще возразить. В отличие от Арьи, она умела говорить людям приятное, то, что они хотели бы от нее услышать — но вот защищать себя не умела. Видимо, и над этим придется поработать, хотя бы для того, чтобы отстаивать вот эти все чувства, теперь проснувшиеся в ней — защищать их от всего мира…

Санса даже минимально не представляла себе, что же будет дальше. Она уже упала в пропасть — прыгнула сама, в общем-то, по доброй воле — и теперь наслаждалась полетом, еще не понимая, полет это — или падение. Все эти новые ощущения — те, что она уже пригубила, и те, что еще ждали впереди, пугая и привлекая ее — были слишком велики, необъятны, слишком пьянили, чтобы сейчас тратить время на планирование будущего. В последний период времени Санса либо жила прошлым, либо отгораживала себе крошечный отрезок времени в настоящем — и методично, шаг за шагом, проходила его с тем ощущением, какое бывает у ребенка, что ест ненавистную кашу в надежде, что завтра получит более вкусное блюдо.