Он выглянул в окно. На длинном балконе, нервно переминаясь с ноги на ногу — опять босая, но держащая в руках какой-то мешок — стояла Пташка. Восходящая желтая, гладкая, как пролитый на стол воск свечи, луна резко очерчивала Пташкин строгий профиль и концы легкого облака ее волос, превращая золото в белое серебро. При любом освещении она была неповторимым чудом природы, совершенным до последнего штриха. Ее даже не портила короткая детская пижама. Без нее она могла показаться античной статуей — прекрасным творением руки гения, что позабыл лишь вложить жизнь в свое детище. Пижама, дурацкий пакет, порез на щеке — все это соединяло ее с реальностью, словно крича: «Смотри: я живая, я дышу — сегодня, здесь, сейчас!». Сандор потряс головой — может, не пускать ее?.. У него возникало ощущение, что, открыв эту дверь — Иные бы ее утащили! — он перейдёт в какую-то следующую фазу своей жизни. И она перейдет вместе с ним — это красивое, упрямое, ничего не желающее принимать в расчет дитя. Сандор вздохнул. Еще простудится, чего доброго.

Он постучал в окно, со своей стороны. Пташка тут же приблизила лицо к стеклу. Между ними было только освещенное бликами лунного света окно. И еще не имеющая конца и края бездна, которую Сандор сейчас, в этот самый момент, не покладая рук, копал, словно могилу, — для себя, своих чувств и надежд. Пташка вопросительно подняла серебрящиеся в лунном свете, кажущиеся почти белыми брови.

— Как открыть дверь? — прошипел Сандор вплотную к стеклу.

Пташка помотала головой с обреченным выражением и сказала, приблизив губы к щели оконной рамы:

— Под ручкой есть кнопка, маленькая. Надо ее нажать. То есть отжать.

Сандор кивнул и вернулся к злополучной ручке. Кнопка и впрямь там была. Он отжал ее, повернул ручку, и Пташка мешком ввалилась в комнату.

— Ну ты даешь! А зачем сидишь в темноте?

— Я не нашёл, где свет включается.

— Как хорошо, что ты меня пригласил! Теперь я знаю, почему…

— Я тебя не приглашал. Ты сама себя пригласила.

— Хорошо, пусть так. Может, мы все-таки включим свет, а?

Сандор был целиком и полностью «за». Темнота придавала всему происходящему какой-то неуловимый аромат интимности, а этого-то он и пытался всеми силами избежать. Пташка, задевая его плечом, — он отскочил на фут в сторону, ударившись спиной о дверцу шкафа, — прошла к входной двери и щелкнула выключателем. Комнату тут же осветил холодный тусклый свет аляповатой лампы на потолке.

— Так значительно лучше. А это что? Фу!

— Это — не «фу!». Это — вино. Я его разлил, пока искал треклятый выключатель.

— Теперь будет пятно на ковре.

— Ага, а еще — вина в бутылке осталось только на донышке… Мне, честно говоря, больше жаль вина. В пекло ковер!

— Как скажешь. Но будет же вонять. Уже воняет.

— Так иди к себе, там у тебя один сплошной нектар цветов. И магнолии. И душистые маньяки по углам, полагаю. А тут — вонючее вино, вонючий я…

— Очень смешно! Нет, теперь ты меня уже не прогонишь. Пришла — значит останусь.

— До завтра.

— Что значит «до завтра»?

— А то и значит. Завтра ты скажешь, что принимаешь приглашение своей тетки и до конца лета поживешь у нее. И все. Вместо привидений будешь бегать от Джоффа — он хотя бы реален, на наше с тобой общее несчастье.

— Ничего я такого не сделаю!

— Значит, я за тебя сделаю. Скажу, что у тебя истерики на почве падения, что ты боишься темноты. Еще чего-нибудь навру. Тетка твоя, вроде как, за тебя отвечает. Конечно, она тебя заберет.

— Это страшно нечестно и несправедливо! И жестоко — там же Джоффри!

— С этим не поспоришь. Хотя, я боюсь, что Джоффри для тебя менее опасен, чем я. И чем эти твои страхи.

— Джоффри меня тоже пугает. А вы — нет.

— Опять «вы»? У тебя даже для Пташки крайне короткая память.

— Хорошо, ты меня не пугаешь.

— Это потому что ты — глупая Пташка. А должен бы. Постой, но раньше ведь я тебя пугал?

— Да, но это тогда.

— А теперь? Что произошло между этим твоим «тогда» и «теперь»? Я не думаю, что сильно изменился…

— Во-первых, изменилась я. А во-вторых… когда я вас… когда я тебя увидела впервые, то подумала, что ты похож на чудовище.

— Ну тут ты была крайне проницательна, по-моему.

— Нет. Никакое вы… — вот проклятье! — никакое ты не чудовище! Там, в усадьбе, бродят настоящие чудовища, и я их увидела и узнала. Они прячут свои морды под приглаженными личинами и красивыми вещами, но их истинные лица иногда становятся заметны, и это — страшное зрелище! Они поражены, как болезнью, жестокостью, злобой и безразличием, внутренней пустотой. В тебе же — лишь злость. И еще — тоска и печаль. Но жестокости в тебе нет, это я знаю теперь.

— Та-ак, ты, как видно, решила удариться в психоанализ… Седьмое пекло, Пташка, у тебя богатая фантазия, с чем тебя и поздравляю! Людей все же ты знаешь весьма относительно. Однако, нечудовищу надо выпить. А ты пока устраивайся, что ли. Если не передумала.

— Нет, ничуть даже. Спасибо!

Санса забрала свой пакет и залезла с ногами на застеленную немыслимым количеством всяких покрывал, одеял и простыней кровать. Сандор, стараясь не глазеть на нее, отодвинул подальше большое кресло, подволок к нему стеклянный столик, на который взгромоздил почти пролитую бутылку (новую отправил под стол), вытащил сигареты, сел и закурил, откинувшись на спинку довольно удобного кресла. Пташка все еще возилась со своим пакетом, вытаскивая из него телефон, зарядку для него, шлепки в горошек, зубную щетку и пасту, какое-то, видимо, мыло, лекарства. Посмотрев на них, она сунула таблетки обратно, а мазь, вместе с щеткой и пастой отнесла в ванную, где и закрылась, прощебетав на прощание: «Я сейчас».