— В блиндаже батальона.

Не прибавив больше ни слова, он выбежал.

Эйлиц с совершенно ненужными предосторожностями повел меня, поддерживая под правую руку, и помог выбраться из окопа.

Тут я вспомнил, что мои письма и записи остались в блиндаже. Я не взял их с собой, боясь, что могу попасть в плен. Там у меня были заметки о дислокации частей.

— Послушай, подожди здесь, мне нужно кое-что взять с собой!

Я снова спустился в траншею и поплелся по темным ходам сообщения.

В блиндаже еще горел свет. Я перешагнул через труп, засунул бумаги в карман мундира и пошел назад.

Эйлица на прежнем месте не было, и я тихо позвал:

— Эйлиц!.. Пауль!

Меня охватил страх. Я с трудом выбрался из окопа. Никого. Спотыкаясь, я побрел по ломаным сучьям, перешагивая через сваленные деревья. Вот он! Эйлиц лежал, распластавшись на груде веток. Луна светила ему в лицо. Над одним глазом чернело пятно крови. Меня охватил озноб, и я побрел дальше.

Я шел через мертвый лес. Луна заливала серебристым сиянием оголенные ветви деревьев.

Показался земляной вал и пустынная площадка, уставленная носилками с накинутыми на них кусками брезента. Там лежали трупы.

Из углубления в земле мелькнули красные отблески света.

Надо мной прошипела шрапнель.

Я спустился по лестнице. Два врача при свете ярких карбидных ламп наклонились над обнаженным бедром. Верхняя часть туловища и голова были в тени.

Слева на табуретке стонал младший фельдфебель Хорнунг; похоже, он не был ранен, может быть, контужен.

Я не знал, что мне делать, и остановился возле него.

Он взглянул на меня и произнес как-то манерно:

— Добрый вечер! — И снова начал раскачиваться. Одежда на нем была почти целехонька, только вся в глине. Я не любил его; он был большой насмешник.

— Ах, какое странное ощущение у меня в голове! Все идет кругом!

Я слышал это словно издалека. Я чувствовал, как на меня наползает что-то страшное. Меня бросило в дрожь.

— Я должен вернуться в роту? Нет, я не считаю, что мне нужно туда, на передовую, я уже был там.

«Это он что — со мной говорит?» — подумал я и не мог слушать дальше.

— Когда мне на спину упала эта дощечка, я хотел броситься в атаку. Ах, вовсе нет! Я же знаю, что говорю! — Это прозвучало злобно и презрительно. — У меня мысли разбегаются. — Он закрутил головой, и это еще больше одурманило мои взбаламученные чувства.

К Хорнунгу подошел врач:

— Я дал вам лекарство. Теперь возьмите себя в руки! А вы? — обратился он ко мне. — Вы не ординарец ли Фабиана? Идите-ка сюда!

Меня посадили на табурет. Кто-то отколол булавку с моего плеча, стащил рукав и мундир. Сняли и рубашку. Мне стало холодно.

— Довольно глубокая рана в мякоть! Можете считать, что вам повезло! Осколок изрядно порвал мышцу. Или это была шрапнель?

— Нет, пуля.

— В таком случае стреляли с близкого расстояния.

— С восьмидесяти метров, господин военврач.

— Так вы участвовали в атаке?

— В общем-то нет. Я дожидался с господином старшим лейтенантом подхода остальной роты. — Глаза у меня застлало туманом.

— Как шли люди в атаку?

— Великолепно, господин военврач! Они полностью сменили предыдущих.

— Вот как? Там есть очень тяжелые ранения.

Хорнунг что-то бормотал у меня за спиной, но все это заволакивала черная пелена. Я сидел выпрямившись, чтобы не дать ей поглотить меня совсем.

— Ну, теперь шприц с противостолбнячной! Протрите ему здесь кожу!

Унтер-офицер санитарной службы протер чем-то холодным небольшой участок кожи у меня на груди справа. Врач прихватил кожу и воткнул шприц. У меня совсем потемнело в глазах, и я оцепенел.

Я очнулся. Ощущение необыкновенного счастья струилось во мне. До меня донесся стон. Хорнунг сидел, возвышаясь надо мной. Я лежал на носилках. Что-то сдавливало мне грудь.

Я почувствовал на себе широкую повязку.

— Долго я был без сознания? — спросил я Хорнунга.

— Не знаю. Время так тянется…

Я заглянул под то, что было на мне. Что-то страшное там, под этим суконным одеялом. А это что? Грудь у меня была покрыта холодными пузырями. Мои омертвелые пальцы ощупывают их. Вот оно! Приближается… Все ближе, ближе… Мне страшно… Сейчас…