Меня внесли в палату с двумя рядами кроватей. Монашенка заботливо помогла мне встать. Я дрожал всем телом. Зубы стучали.

— У меня вши, — сказал я с отчаянием.

— Мы быстро от них избавимся, — улыбнулась она. — Они не любят, где чисто.

Она уложила меня в постель и накрыла. Меня трясло, и я не мог унять дрожь.

Монашенка принесла таз, спустила мои ноги с кровати и начала мыть их теплой водой.

— У вас жар? — спросила она. Говор у нее был немножко в нос, но голос приятный.

— Да, мне кажется, — произнес я, заикаясь.

— Мы сейчас же покажем вас врачу. У нас очень хороший врач. Он работает без устали с утра и до ночи.

Она уложила мои ноги под одеяло.

Санитар прикатил плоскую тележку на резиновом ходу. Я должен был взгромоздиться на нее. Он ввез меня в тесное помещение. Зажужжало, и мы поехали вниз.

Санитар вкатил меня в палату, где были раковины и много инструментов, посадил на стол, обтянутый белым материалом, и снял с меня рубашку. На бедра он накинул простыню, чтобы я не сидел совсем нагишом. Затем снял повязку с груди и плеча. Я дрожал, у меня стучали зубы.

— Рана нагноилась!

Кто-то беспокойно ходил за моей спиной взад и вперед, потом остановился и, видимо, наблюдал за мной. Это не мог быть врач. Этот человек был испуган. Он снова стал ходить взад и вперед, снова остановился и снова сделал несколько шагов, страшно чем-то обеспокоенный. Мои зубы отчаянно стучали. Хоть бы уж он не наблюдал за мной!

Санитар смотал повязку и бросил ее в ведро. Она промокла почти насквозь. Неужто все это гной?

Дверь резко отворилась.

— Доктор Занд!

— Линдкамп, — тихо произнес низкий, глухой голос.

— Вы не ранены, господин капитан?

— Нет, я болен.

— Но у вас нет направления из полевого госпиталя.

— Меня сюда не направляли.

— В таком случае мы не имеем права принять вас, господин капитан.

У меня совсем замерзла грудь и спина.

— Что же мне делать, — пробормотал капитан.

— Мы можем оставить вас здесь, но лишь до тех пор, пока ваша кровать не потребуется другому. Кроме того, мы должны доложить об этом.

— Это ваша обязанность, — пробормотал капитан.

Быстрые шаги в мою сторону. Человек в белом халате еще молод.

— Что у вас? Где инструменты, сестра?

Сзади меня загремели инструментами. Я невольно сжался в комок.

— Сильно болело?

— Нет, господин доктор, — ответил я, запинаясь.

В дверь вошел кто-то еще.

Рану промыли ваткой, смоченной чем-то холодным. Я пытался взять себя в руки и перестать дрожать. Но зубы опять застучали. Даже с этим мне уже не справиться! Я начал судорожно плакать. Меня бил озноб.

— Теперь быстро перевязать и в постель! — сказал врач и положил на мою рану что-то широкое и мягкое.

Санитар обмотал мне грудь широким бинтом, шепнув при этом:

— Не бойтесь!

Он повез меня в коридор. Какой-то невысокого роста офицер смотрел на меня с состраданием. Я не мог видеть, какие знаки различия у него на погонах, но догадывался, что это был капитан.

— Вам очень больно?

— Нет, господин капитан… Мне только холодно… — Я едва мог говорить, так меня трясло.

Он посмотрел в сторону и неожиданно смущенно поклонился:

— Линдкамп.

«Боже милостивый, — подумал я, — он принимает меня за офицера. А я же не могу ему представиться»..

— Я всего лишь ефрейтор, господин капитан.

Он грустно посмотрел на меня и пошел рядом с тележкой.

— Как вас зовут? — пробормотал он.

— Ренн, господин капитан.

— Бели вам что-нибудь понадобится — меня поместили в двухсот девятую палату.

Он отвернулся от меня и остановился. Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь. Но я был всего лишь ефрейтор, я дрожал от холода и не находил слов.

Меня уложили в постель, и монашенка накрыла меня одеялом.

— Завтра уже будет лучше, — улыбнулась она. — Это от долгой тряски в вагоне.

И я и вправду немного успокоился. Теперь я ощущал холод и дрожь только снаружи. Я лежал в белой, чистой постели. И что-то похожее на радость шевельнулось во мне.

Я проснулся оттого, что рядом пели. По-видимому, здесь был хор, и пели монашенки.

Уже наступил день, в палате было светло и очень тихо. Люди на кроватях слушали пение.