Именно в тот момент, когда все было закончено, Закиру, невесть почему, вспомнился его первый парашютный прыжок. Маленький самолетик, надсадно ревя моторами, набрал заданную высоту. Инструктор откинул люк, строго оглядел курсантов и, перекрывая вой и свист ветра, прорывающегося в открытый проем, прокричал: «Первый пошел!» И сейчас, глядя с отдаленной вершины вниз, на то место, которое еще несколько часов назад было пристанищем бандитов, разведчик спокойно и твердо, без всяких восклицаний, мысленно произнес: «Первый пошел». Они закурили, даже некурящий Инженер попросил сигарету, и долгое время сидели молча. Трое мужчин, выполнивших трудную работу и теперь позволивших себе небольшой отдых. Надежно припрятав уже начавший чернеть фильтр выкуренной сигареты, Закир поднялся первым и коротко скомандовал: «Расходимся». Инженер, словно бесплотный, в мгновение растворился в утреннем дожде, а Кямал, прощаясь, задержал ладонь командира в своей руке и произнес: «Взрывчатки больше не осталось. Что делать будем?», и, не дожидаясь ответа, двинулся по тропе вниз.

…Выпускник десантного военного училища лейтенант Николай Николаев был «направлен для прохождения дальнейшей службы в состав ограниченного контингента советских войск в Афганистане» за полгода до окончания войны. Узнав об этом, мать Коленьки зарыдала в голос, отец только хмурился и, бормоча «ну что ты его хоронишь прежде времени», как мог, успокаивал жену. Поздним вечером, когда в избе все угомонились, Коля вышел к друзьям. «Афганца», как его теперь называла вся деревня, дружки «провожали» до самого утра. Разгоряченный, он где-то в дороге простудился, но не обратил на нехороший сухой кашель никакого внимания. Когда же добрался, наконец, до Афганистана, то, вместо предписанной ему части, оказался в центральном военном госпитале Кабула с двусторонним воспалением легких. Здесь юный лейтенант и познакомился с медсестрой Наденькой, в которую были поголовно влюблены все обитатели второй терапии.

Надю нельзя было назвать красавицей, но, ладно скроенная хохотушка, с копной смоляных волос и всегда сияющими синими глазами, выглядела обворожительно. Закончив медучилище, она завербовалась в Афганистан, объясняя свое решение подружкам по общежитию то ли в шутку, а то ли всерьез: «И денег заработаю, и мужа-офицерика привезу». Когда Коля первый раз обратился к ней с какой-то просьбой, назвав ласково-уменьшительно «Надюша», она, нарочито строго, его поправила: «Для кого Надюша, а для кого медицинская сестра Надежда Николаевна Николаева».

— В таком случае разрешите представиться, также официально откликнулся Коля, акцентируя Надино внимание на своей принадлежности к элитному роду войск. — Лейтенант-десантник Николай Николаевич Николаев.

— Вот здорово! — всплеснула руками Надюша, вмиг утратив всю свою серьезность. — Это, выходит, мы с тобой почти полные тезки. — и лукаво, сама от себя того не ожидая, добавила. — Если выйду за тебя замуж, то и фамилию менять не надо.

Этот диалог услышал и вошедший в палату завотделением Николай Николаевич Касаткин. Подполковник медицинской службы с улыбкой подошел к больному и добродушно пророкотал своим густым басом: «Ну, ну, молодежь, о свадьбе поговорите позже, а сейчас я посмотрю, как дела у нашего будущего молодожена». Касаткин явно симпатизировал своему молодому тезке. Именно его стараниями, под предлогом дальнейшего медицинского контроля, Колю Николаева оставили служить в комендантской роте в Кабуле. Если бы только знал врач, что жалея и оберегая юного лейтенанта от шальной пули, обрек, сам, понятно, того не желая, на страдания и горе.

Встречались молодые не часто, но пару раз в неделю лейтенанту все же удавалось выбраться на свидание к девушке, с которой ему было так удивительно легко и хорошо, и в которую он с каждым разом влюблялся все больше. Надюша жила в так называемом «советском микрорайоне», деля небольшую квартирку на первом этаже, с двумя воронежскими сверстницами — учительницами русского языка, преподававшими в местной школе. Девушки легко и быстро сдружились и, как деликатные подруги, не выходили из своей комнаты, когда Коля приходил к Надюше.

Их выкрали в ночь на 28 апреля. Накануне в Афганистане праздновали десятилетие Саурской (апрельской) революции. Коля дежурил в патруле, а для Нади и ее подруг он раздобыл три билета на трибуну стадиона «Олимпик», где в честь юбилея состоялся грандиозный красочный праздник. Вечером майор, начальник патруля, у которого в Союзе был такого же возраста сын, Николай, как считал майор, даже чем-то был похож на его сына, сжалился над влюбленным лейтенантом и отпустил того до 7.00 утра, строго-настрого приказав «быть в форме» и не опаздывать ни на секунду. Весь вечер Надюша и ее подружки наперебой рассказывали ему, сколько коней промчалось через стадион, как лихо разрубали ладонями кирпичи и доски десантники, каким красивым был затяжной прыжок парашютистов. А потом, когда они остались одни, Надя, уже в полудреме, бормотала:

— Коль, а Коль, если у нас родится мальчик, давай назовем его Коленькой и он будет Николай Николаевич, как ты, а если девочка, то назовем ее Надей и она станет Надеждой Николаевной, прямо как я…

Они уснули крепким молодым сном, разомлев от любви, выпитого вина и душной афганской ночи. Тем самым сном, каким засыпают все влюбленные, уверенные, что день грядущий принесет им счастья еще больше, чем день минувший. И так, как в раю, где только и положено обитать влюбленным, будет бесконечно…

Но в рай, по воровски бесшумно, вторглись люди в черных одеждах, не потревожив сна, просто походя, придушили подушками спавших в соседней комнате подружек-учительниц, а обнаженным возлюбленным заклеили рты плотным скотчем, запеленали в какое-то тряпье и вытащили из квартиры, не забыв прихватить офицерский мундир и табельное оружие лейтенанта. Очнулись Николай и Надя в глубокой смрадной яме. На них напялили груботканые колючие мешки с прорезями для головы и рук, на дне валялись две пластиковые бутылки с мутноватой водой. По обрывкам веревок, окуркам и засохшим экскрементам Коля понял, что, видно, в яме до них уже держали пленных. Сверху яма не была прикрыта ничем, да в этом и не было необходимости — выбраться отсюда без подручных средств не представлялось ни малейшей возможности. Время от времени вниз заглядывал вооруженный человек, он же, ближе к вечеру, бросил им еще бутылку воды и бумажный кулек, в котором пленные обнаружили несколько необычайно плотных, явно самодельных сигарет и коробок со спичками. Сигареты оказались с гашишем, но наркотик, по крайней мере, хоть немного утолил голод. За пять дней, что их продержали в яме, кроме наркотиков и нескольких засохших кусков лепешки, никакой пищи они не получали. Грязных, обессиленных и одурманенных наркотиком, молодых людей на шестой день извлекли на поверхность. Вокруг них собралось десятка полтора вооруженных людей. Моджахеды, понял Николай. Один из боевиков, под невообразимый, какой-то лающий хохот собравшихся, заговорил на коверканном русском языке: