Тогда, как все говорили, эти две овчарки порыскали, навострили уши и умчались прочь, и никто больше их не видел.

Пиксти, аккуратно несущие ее, притормозили, и Тиффани взмахнула руками, когда они поставили ее на траву. Овцы шарахнулись было в сторону, но остановились и повернулись, чтобы посмотреть на нее.

— Почему мы остановились? Почему мы остановились здесь? Мы должны поймать ее!

— Тут, чтоб ждать Хэмиша, хозяйка, — сказал Всяко-Граб.

— Почему? Кто такой Хэмиш?

— Он может знашь, куда пошла Кроля с твоим мальцом, — сказал Всяко-Граб успокаивающе. — Мы мошь пока не спешить, ты знашь.

Большой бородатый Фигл поднял руку:

— Метка в порядке, Набольший. Можно прорваться. Мы всегда прорываемся.

— Айе, Большой Ян, метка хороша. Но ты должен знашь, где ты хошь прорваться. Ты мошь прорваться в куда-то. Это плохо, когда надо тут же бежашь назад.

Тиффани увидела, что все Фиглы пристально смотрят вверх и совсем не обращают на нее внимания.

Сердитая и озадаченная, она села на одно из ржавых колес и посмотрела в небо. Это было лучше, чем оглядываться. Где-то здесь была могила Бабули Болит, хотя нельзя было точно определить где. Торф затянулся.

Наверху было несколько небольших облаков и ничего больше, кроме далеких точек кружащихся ястребов.

На мелу всегда были ястребы. Пастухи взяли моду называть их цыплятами Бабули Болит, а некоторые из них называли облака, такие как сегодня, ягнятками Бабули. И Тиффани знала, что даже ее отец называл гром «проклятием Бабули Болит».

И поговаривали, что некоторые из пастухов, когда зимой наглели волки или если терялась овца, приходили на место старой хижины на холмах и оставляли унцию «Веселого моряка», так, на всякий случай…

Тиффани колебалась. Тогда она закрыла глаза. «Я хочу, чтобы это было верно, — шептала она себе. — Я хочу знать, что другие люди тоже думают, что она не ушла насовсем».

Она заглянула под широкий изъеденный ржавчиной обод колеса и вздрогнула. Там лежал яркая маленькая бумажка.

Она подняла ее. Та выглядела совсем новой, значит, пролежала здесь не больше нескольких дней. На ней был нарисован веселый моряк, с его широкой улыбкой, большой желтой шляпой, окладистой бородой и большими синими волнами, разбивающимися у него за спиной.

Тиффани узнала о море благодаря оберткам «Веселого моряка». Она слышала, что оно было большим и рокочущим. В море стояла башня, которая называлась маяком, ночью она ярко светила, чтобы не дать кораблям разбиться о скалы. На картинах луч маяка был блестящим и белым. Она знала об этом так хорошо, потому что видела все это во сне, и просыпалась с ревом моря в ушах.

Девочка слышала, как один из ее дядей сказал, что если смотреть на этикетку табака вверх тормашками, часть шляпы, ухо моряка и кусок его воротника составят картинку женщины без одежды, но у Тиффани никогда не получалось разглядеть ее.

Она аккуратно подняла обертку и понюхала ее. Она пахла Бабулей. Девочка почувствовала, что ее глаза начали наполняться слезами. Она прежде не плакала о Бабуле, никогда. Она плакала из-за мертвых ягнят и из-за порезанного пальца или когда не могла найти дорогу, но никогда о Бабуле. Это казалось неправильным.

«И теперь я не заплачу, — подумала она, аккуратно пряча бумажку в карман передника. — Не по Бабуле, которая умерла…»

Это был ее запах. Бабуля Болит пахла овцами, скипидаром и табаком «Веселый моряк». Три запаха смешались вместе и стали одним запахом, который был для Тиффани запахом Мела. Он следовал за Бабулей Болит, как облако, он подразумевал теплоту и тишину и место, вокруг которого вращался целый мир…

Наверху промелькнула тень. Ястреб упал с неба к Нак Мак Фиглам.

Тиффани подскочила и замахала руками:

— Бегите! Спасайтесь! Он убьет вас!

Пиксти повернулись и мгновение смотрели на нее так, как будто она сошла с ума.

— Не бойсь, хозяйка, — сказал Всяко-Граб.

Птица достигла нижней точки своего падения и, когда она начала подъем, от нее что-то отделилось. Падая, оно, казалось, отрастило два крыла и начало вращаться, как семечко клена, что слегка замедлило падение.

Это был пиксти, который все еще безумно вращался, когда врезался в торф в нескольких футах от них. Он встал, громко выругался и рухнул снова. Ругань продолжилась.