Заселившись, Осетр первым делом привел себя в порядок. Это не потребовало больших затрат времени, ибо прямо в номере стоял синтезатор. Впрочем, военной формы в перечне его услуг не было, поэтому «росомаха» заказал черный костюм с белой рубашкой и прочую мелочь: туфли, галстук, запонки…

После туристских одеяний натягивать на себя такие тряпки было непривычно.

Посмотрелся в зеркало и остался очень доволен. Оттуда на Осетра смотрел весьма симпатичный, подтянутый, уверенный в себе молодой человек. Этакий хлыщ из высокородных…

В дверь номера позвонили.

Гостем оказался Щеголев.

На нем был костюмчик, взглянув на который, можно было подумать, что такая фамилия у капитана появилась не случайно.

–  Догадываешься, какая нас ждет встреча?
– спросил Щеголев.

–  А то!
– сказал Осетр.

–  Я с ним прежде всего один-единственный раз говорил.

В дверь снова позвонили: пришел посыльный. Если таким словом можно было назвать мужчину лет тридцати. Он тоже был в штатском, но с явной военной выправкой. Незнакомый. Зато он их знал.

–  С прибытием в Ангарск, господа капитаны! Вас ждут! Прошу следовать за мной!

Впрочем, у него работа такая - узнавать тех, кого приглашают на аудиенцию к начальнику.

Через пять минут господа капитаны оказались в спальне Дедова номера, в которой, как и на Дивноморье, был устроен рабочий кабинет.

Полковник тоже был в штатском.

Обменялись крепкими рукопожатиями, а потом и вовсе обнялись.

Седины у Деда прибавилось

По крайней мере, так показалось Осетру.

Еще через пять минут капитану Щеголеву была выражена благодарность командования за успешное выполнение задачи, и он был отпущен восвояси. А Осетр остался с полковником наедине.

–  Вот и ты, мой мальчик, - пробормотал Дед, снова обнимая Осетра, когда Щеголев скрылся за дверью.
– Возмужал. Очень возмужал. Встретил бы где-нибудь случайно и не узнал. Похоже, эти месяцы тебя здорово изменили.

–  Такие месяцы иных лет стоят!
– сказал Осетр.
– Было много работы, самой разной. Я ведь даже в качестве наживки на крючке побывал.
– Он усмехнулся и прислушался к себе.

Обиды на Деда не было. Ни малейшей. Предназначение «росомахи», известно, - не пирожки выпекать!

Впрочем, Дед тоже не переживал. Он-то о предназначении «росомахи» знал в те времена, когда Осетра еще и проектировать не начали.

–  Думаю, ты понимаешь, мой мальчик, что на Кустанае все было сделано правильно? Агентов противника непременно требовалось разоблачить. Несмотря ни на что! А риск для тебя был не столь и велик - ведь ты «росомаха»! Гвардеец! Один из лучших!

–  Да я, Всеволод Андреич, в общем-то, и не возмущен, - успокоил полковника Осетр.
– Окажись я на вашем месте, думаю, наверное, так же бы поступил.

Дед отодвинулся от него и осмотрел с ног до головы. Словно только-только познакомился…

–  Ты не только повзрослел, Остромир, ты еще и помудрел изрядно. Я слышу речь не мальчика, но мужа!

Осетр прислушался к себе.

Так ли он рад встрече, как порой представлял себе, сидя в разведшколе и бегая за прелюбодеями на Кустанае?

Да, рад! Может, и не столь горячо, но все равно рад. Ибо Дед - единственный человек, в котором он уверен. Этот свой до мозга гостей! Этот не предаст! А если предаст, то самую малость, не до конца. Не противникам предаст, а политическим интересам… Это и не предательство вовсе, это работа сотрудника спецслужбы. Та самая - не пирожки выпекать… Впрочем, рогатки тут много серьезнее - Дед знает, что если вздумает предать, и минуты не протянет.

И это абсолютная правда - особенно теперь, когда у Осетра не стало прежних, приобретенных на Крестах и обнаруженных на Дивноморье возможностей.

Полковник положил ему руку на плечо:

–  Я был чертовски расстроен, мой мальчик, когда узнал о твоей супруге.

Осетр понимающе кивнул.

Интересно, чем Дед был расстроен? Тем, что Катерина оказалась вражеским агентом, или тем, что умерла? Это соболезнование человека или сотрудника спецслужбы?

Впрочем, разве в данной ситуации это важно? Даже если враг - твой близкий родственник, он должен быть уничтожен. Таковы основы нашей работы. И не только нашей. Так повелось испокон веку во властных коридорах. Ради власти, бывало, матери отравляли сыновей, а сыновья душили отцов. По-другому нельзя. Всякого, кто стоит у тебя на дороге, смети. И без угрызений совести, боже тебя упаси!… Лишь поначалу тебя будет донимать это чувство, а потом, с каждым бесстыдным поступком, она будет вести себя все гибче и беспринципнее. Стальная совесть сделается резиновой. И если ты заключил себя в клетку совести, то клетка эта тоже сделается резиновой. А потом ее и вообще не станет. Ибо в делах, повседневно творящихся вокруг трона, она не нужна, она - не главное…

Да- а-а, я -хороший ученик своих учителей.

–  Не стоит расстраиваться, Всеволод Андреич! Все правильно! Собаке собачья смерть!

Дед снова осмотрел его с ног до головы.

–  Ты прав, мой мальчик! Собаке собачья смерть… Мы затеяли дело, в котором не может быть нейтральных. Либо ты с нами, и мы положим за тебя свою жизнь. Либо против нас, и тогда не жди от нас пощады.
– Дед двинулся к столу.
– Ладно, прошлое осталось в прошлом. Присаживайся, Остромир! Давай-ка поговорим о делах, нам предстоящих.