Сириус при этом принялся дергать дурацкий бант, повязанный ему на шею – из глубины кареты показалась холеная рука с длинными коготками и зычно шлепнула его по ладони. Белла усмехнулась уголком рта – она терпеть не могла непоседливого кузена. Поймав ее взгляд, Сириус насупился и, улучив момент, показал ей язык вместе с несколько рановато недостающим передним зубом.

– Сигнус, дорогой! – к детской мольбе присоединилась Друэлла.

– Ну, что ж, – уголок рта отца предательски дрогнул в намеке на улыбку, когда он попытался одарить старших дочерей последним строгим взглядом. – Ведите себя хорошо, – в сотый раз повторил он и направился к карете.

Мальчишки с Циссой радостно запищали своими тоненькими голосками, Друэлла облегченно воздела глаза к небу и обмахнулась веером. Перед тем, как влезть в карету, Сигнус по привычке обернулся, чтобы бросить на дочек прощальный взгляд. Белла улыбнулась ему, а Меда покладисто замахала рукой. «Все-таки наш папуля – жутко сентиментальный джентльмен», – думала Белла, провожая взглядом отъезжающую карету. Когда она, наконец, взмыла в небо и исчезла за облаками, Белла и Меда, как по команде, развернулись друг к другу, мгновение недоверчиво созерцали одна другую, а затем раскрыли рты и оглушительно завизжали. Потом Белла сбросила туфельки и понеслась через лужайку к особняку. Вот они и остались наедине с Блэк-парком. Из надзирателей – только домовые эльфы, а кто они девицам Блэк? Свобода!

Белла пересекла террасу и ворвалась в дом, прошлепав испачканными в мокрой земле ногами по всегда безукоризненно вычищенным плитам драгоценного паркета, над которым мама так трепетала. Меда с диким, безумным смехом неслась за ней по пятам. Они миновали несколько залов, везде оставляя грязные следы длинных ступней, оскальзываясь на начищенных полах и от этого хохоча еще безудержней. Обитатели картин и панно провожали их недоуменными взорами, старый эльф попытался что-то возразить, когда они добрались до двери, ведущей в винный погреб, но не тут-то было.

Через час сестры, глуповато хихикая и пошатываясь от выпитого, каждая с бутылкой крепкого шотландского виски в руке, поднимались по ступеням совятни, чтобы отправить Рудольфусу Лестрейнджу только что составленное сумасбродное письмецо. Обе прокручивали в нетрезвых головах содержание сего послания и покатывались со смеху, чувствуя, что, в свои пятнадцать и четырнадцать лет, они уже самые роковые женщины во всем мире.

– Обе обожаем… жить не можем… – бессвязно повторяла вслух ключевые пункты послания Меда, – должен сам нас рассудить… наша дружба под ударом…

Возбужденный смех опять брызнул во все окна совятни. Белле стоило огромного труда непослушными, трясущимися от смеха руками привязать письмо к лапе осуждающе нахохлившейся совы. Когда недовольная сипуха поспешно покинула пьяных отроковиц, девушки дружно привалились к стене и сползли вниз, хохоча и хватаясь за животы. На глаза набегали слезы, обе раскраснелись, им не хватало воздуха, но, стоило взглянуть друг на дружку, как их сотрясал новый взрыв хохота. Белла очень ярко представляла, как Лестрейндж удивится, как будет раз за разом перечитывать послание, чтобы убедиться в том, что все это ему не почудилось. А потом, что потом сделает этот мечтательный скромный тихоня? В Хогвартсе задирать его, вгонять в краску смущения было одним из любимых занятий сестриц Блэк на переменах или вечером в гостиной. Лестрейндж становился похожим на хорошенькую девицу, когда стыдливо опускал свои пушистые ресницы и делал вид, что сумасбродных сестер Блэк не существует. Белла очень живо нарисовала в своем воображении смущенного Рудольфуса, когда тот дойдет до описания некоторых подробностей чувств Беллы, почерпнутых из какого-то бульварного романа, найденного сестрами в домашней библиотеке тетушки Элладоры и присвоенного для собственного просвещения.

– Руди, свет моей жизни, огонь моих чресл! – выдохнула Меда, передергивая Набокова*, и сестры вновь покатились со смеху.

И все же ресницы у Лестрейнджа красивые. Трогательные, девчачьи такие.

– Белла? – Меда посмотрела на нее их коронным, «чертячьим», как говорила мама, взглядом. – Я всегда мечтала искупаться в нашем фонтане. Голой.

Белла округлила глаза и рот.

– Ты что, ведь это творение искусства эпохи Возрождения! – очень правдоподобно изобразила она возмущенный тон тетушки Элладоры, этой великой лицемерки.

Меда торжественно кивнула.

– И ты хочешь полоскать там свои телеса? – проскрипела Белла все так же осуждающе.

Меда расплылась в плотоядной ухмылке и кивнула еще раз. Белла придвинулась к ней и заговорщически шепнула:

– Тогда чего мы ждем?

– Руди, – выдавила Меда сквозь смех, и они вновь захохотали.

Купание в фонтане очень кстати протрезвило двух юных особ благородных кровей, и никто из родителей так никогда и не узнал, что их нельзя оставлять без гувернантки – все-таки эльфы в доме Блэков всегда были лояльны к «детским шалостям».

Два дня спустя сипуха принесла сестрам лаконичный ответ от их «возлюбленного», состоящий всего из одной фразы:

«Две дуры».

Меда безудержно хохотала над этим письмом, а Белла вдруг почувствовала острую вспышку негодования. Если Лестрейндж считает, что он и в самом деле может так легко отделаться, то он глубоко ошибается. Если Беллатриса Блэк чего-то захотела, пусть даже в шутку, то она это непременно получит – даже если это «что-то» называется Рудольфус Лестрейндж.

____________________________________________________________