Иногда бобик слезал с шины и отдыхал. Зевал. Чесался. Выкусывал блох. Потом снова залезал и снова пользовал. Потом опять устраивал перекур. Опять трудился.

Наконец пёс допользовал шину до конца, помочился на свою неперечливую возлюбленную и убежал.

Так прошёл второй день. В наблюдении чужого незатейливого счастья.

На третий день утром Жан Жаку сообщили, что главный механик — Иван Семёнович Блындин — заболел и «будет точно болеть до завтра». И поэтому установка оборудования откладывается на четвёртый день.

Жан Жак сказал: «Оляля!» — и опять уставился в окно.

Декорации переменились. Шина была на месте, но около неё сидел мальчик лет семи. Мальчик достал из кармана пальто водочную бутылку. Жан Жак содрогнулся. «Неужто и эта невинная крошка уже стала жертвой чудовищного и пагубного пристрастия обитателей это дикой Татарии!» — подумал Жан Жак.

«Жертва чудовищного и пагубного пристрастия» понюхала горлышко, взболтала бутылку. Подумала. Оглянулась. Потом быстро вылила содержимое бутылки, но не в рот, а на шину. Сделала какое-то быстрое движение руками и с визгом упоения отбежала в сторону.

Столб пламени, а затем — вороного дыма взметнулся вверх. Всё окно Жан Жака залепило чёрной, зловеще шевелящейся ватой. Из-под рамы окна в комнату протянулись смоляные зловонные щупальца.

Это уже было полное оляля.

Жан Жак выбежал из комнаты. Через десять минут он был у начальника станции. Начальнику Жан Жак сказал (через переводчика): «Если сейчас же, да-да, сейчас же не начнётся установка оборудования, то я сию же минуту уезжаю». И принял позу Наполеона, ждущего ключи от бояр.

— Ну и хер бы с тобой, — сказал, зевнув, начальник станции. И установка оборудования началась.

Оборудование установили очень быстро. Ну, установили. До поезда ещё несколько часов. Что делать?

Русские наладчики, ясное дело, расстелили «Труд». Бутылка, стаканы, бородинский, килька в томате, пряники. Бородинский — это совпадение.

А дело в том, что Жан Жак три дня питался одними фруктами в своём номере. Его, конечно, отвели в местную столовую сразу после приезда, но в столовой он питаться не смог. «Там пахло алхимической серой, и на железных полках стояло много пробирок с гипсом».

Это он, гад, про сметанку-то! Сметану-то в стаканчиках помните?

Три дня француз фактически голодал. И вот теперь ему налили водочки и дали закусить. Он отпил кукольный глоточек и тактично лишил одну из килек хвостика.

«Аперитив! — прозорливо догадался Жан Жак и подмигнул сам себе. — Сейчас по случаю установки оборудования дадут обед с красным вином. И может быть, даже предложат сыру…»

Догадливый инженер сглотнул слюну и полностью отдался своим национальным сырным фантазиям.

Но аперитив затягивался. Наладчики, доев бородинский, с аппетитом лопали бутерброды из пряников с килькой. Через час Жан Жаку позвонила жена:

— Как дела, дорогой? Ты уже обедал?

— Не знаю, любимая, — честно ответил Жан Жак и прослезился.

Ещё через час кончилась третья бутылка водки. Наладчики стерильно отшлифовали внутренность банок пряниками. «Аперитив» закончился. После «аперитива» мужики на пару часов легли вздремнуть, а Жан Жак в недоумении побрел на станцию, «одинокий, как осенний лист, гонимый безжалостным ветром». Это опять из жан-жаковских риторических находок.

Он никогда ещё не встречал такой странной традиции — устраивать сиесту между аперитивом и обедом.

Я опускаю рассказ Жан Жака о его приключениях в поезде. На эту тему надо писать отдельный шедевр.

Важно, что всё кончилось хорошо, двойной свиньёй в «Ёлках-палках».

Вот такой у меня есть друг. Жан Жак Жорес. Человек и француз. Навидавшийся видов инженер, так и не познавший тайну вечного русского аперитива. Аперитива, который всегда с тобой.

Судьба Вадика Сыркина мистична и причудлива, как изрезанное лагунами, заливами и полуостровами побережье Восточно-китайского моря. Как знаменитый Шанхайский небоскреб «Открывашка» с круглой дырой наверху. Как каналы «китайской Венеции» Сучжоу. Как китайский иероглиф «Любовь», похожий на резво шагающего человека с чем-то странным на (в?) голове.

Начнем с того, что Вадик родился четвертого апреля 1974 года. Мало того: он родился в квартире № 44, в доме на одной из улиц города Сызрань. А потом семья Сыркиных переехала в Москву.