После развода Жан Жак страдал около полугода. И даже с горя по вечерам в выходные дни выпивал по банке пива, трогательно называя весь этот зловещий разврат «мой маленький одинокий запой».

— Русские женщины черствы, — любил повторять Жан Жак. — Они не способны оценить скромную, но искреннюю французскую щедрость.

«Скромная щедрость» — это он очень хорошо сказал. Что-то вроде «сдержанного самопожертвования» или «осторожного подвига». Как, помню, в каком-то французском романе: «Не в силах сдержать благородного порыва, чувствуя жгучее сострадание к беднякам, Жюль достал из кошелька пять сантимов и дрожащей рукой протянул их несчастной малютке». Это очень по-французски: пылко пожертвовать пятачок. Хотя Лена, если честно, встала Жан Жаку подороже.

Через год Жан Жак женился на нормальной француженке, похожей, как все француженки, на круассан, смоченный в кофе.

Да, многое довелось испытать Жан Жаку в Москве.

Было легкомысленное посещение пельменной в Кузьминках, после которой ему пришлось трое суток «содрогаться в чудовищных кишечных спазмах», в результате чего он «чуть не увидел одуванчики со стороны корней». То есть по-нашему — чуть ласты не склеил от свистухи.

Были два часа, проведенные в отделении милиции. Причина — та же жадность.

Жан Жака, прогуливавшегося по Александровскому саду, остановил низкорослый, но плотный милиционер и, бойко глядя из-под шапки васильковыми глазами, с сильным краснодарским акцентом попросил предъявить паспорт. Паспорта у Жан Жака не оказалось.

В старые времена разбойники, нападая на жертву, говорили: «Кошелёк или жизнь». Наши мусорки-васильки нынче ставят перед иностранцами вопрос иначе: «Паспорт или сто баксов».

Когда Жан Жак услышал сумму, он ужаснулся. Вообще если французу медленно отпиливать ногу ржавой тупой ножовкой и одновременно взамен требовать сто долларов, то француз сделает выбор не сразу. Сначала он переведёт (из патриотических соображений) доллары во франки, потом соотнесёт сумму со своим окладом. Потом скажет «оляля!», а уже затем заорёт от боли.

Наш мусорок оказался парнем решительным и отправил Жан Жака в обезьянник. Там, после двух часов «кошмара азиатского бесправия», от которого у Жан Жака чуть не случилось очередного «восторга маленькой Этны», он отдал-таки пятьдесят долларов и вырвался на свободу. «Как птица, которой чуть не опалили перья». Это всё из его лексикона.

Много всякого случилось с Жан Жаком Жоресом.

И вот теперь он заглатывал уже второй ломоть поросятины. Жадно, как некогда Шарик — «особенную краковскую».

Ну, то, что он оказался в «Ёлках-палках», — это понятно: здесь дешевле. Но чтобы француз без ножика харчевался банальной хавроньей, да ещё с такой скоростью — это уже мистика.

Я дождался того момента, когда Жан Жак, сибаритски икнув, откинулся на спинку стула, — и крикнул ему: «Привет, Жан Жак! Куда же ты пропал?! Как дела?»

— Оляля! — нежно пропел сытым тенором инженер. И рассказал следующее.

Четыре дня назад Жан Жака отправили в командировку. На некую станцию Кисляево. Устанавливать французское оборудование.

Что такое Кисляево — я не знаю. Жан Жак тоже. На мой вопрос, где это, он ответ так: «Мы ехали чудовищно долго, и со всех сторон была степь». Это всё, что он знал о местонахождении станции Кисляево.

Ну, вы можете себе представить. Кисляево. Ноябрь-месяц. Небо цвета неудавшегося суицида. Город весь в грязном снеге. Медленно наползающие сумерки, похожие на постепенно замерзающего негра. Несколько тёмных силуэтов. Может быть, это деревья, может быть — люди, а может — их души. Собаки, худые как детские велосипеды. Вороны, похожие на археоптериксов. И Жан Жак со своим оборудованием. Похожий на идиота.

В первый день в Кисляеве отключили электричество, и поэтому налаживать оборудование, ясное дело, было невозможно.

На второй день не привезли бензин. Бывает.

Жан Жака поселили в здании бывшего райкома партии, переделанного под гостиницу. Инженер жил в кабинете инструктора, курировавшего некогда животноводческий сектор.

Из окна Жан Жак видел огромную ворону, часа полтора подряд остервенело рвавшую старый носок. Это была какая-то шизофреническая ворона. Она разорвала носок на мелкие-мелкие кусочки, три раза демонически каркнула и улетела. Это было в первый день.

На следующий день утром Жан Жак обнаружил у себя под окном огромную старую шину. Кто и зачем положил сюда ночью эту шину — тайна.

К полудню к шине подбежал пёс. Небольшой такой, худенький песик неопределенного цвета. Если бы я не побоялся обвинения в пижонстве и сюрреализме, то я бы сказал, что пёс был цвета заспиртованного мозга. Причём ленинского. И это был бы очень точный образ.

Сначала барбосина просто пару часов сидел и умными, как у старшего бухгалтера, глазами смотрел в окно к Жан Жаку. Потом животное зевнуло, неторопливо забралось на шину и стало её… ну как это сказать… стало её пользовать. Жан Жак около полутора часов ошеломленно и с лёгким оттенком зависти наблюдал за тем, как пёс пользовал шину.