Дни становились все короче, выпал первый снег, открытие приближалось, и мы стали замечать, что возвращаемся домой из города все позже. И решили, что пока будем добавлять последние штрихи, лучше поживем в этой квартирке. Пит поначалу предполагал, что лишь он один будет там ночевать, но после первой же ужасной ночи в разлуке, полной бессонницы и кошмаров, он еще до света прибежал из города, чтобы застать меня в нашей спальне — полностью одетой, за упаковкой вещей. Круги под глазами и изможденные лица — его и мое — недвусмысленно свидетельствовали о том, что его план с треском провалился. И больше мы не пытались спать вдали друг от друга.

За неделю до открытия к нам явился Хеймитч. Он не бывал в пекарне, если не считать одного странного визита, ещё когда ее строили. Молча обозрев помещение, и покивав в такт собственным мыслям, он повернулся к нам и замер, чем полностью приковал к себе наше внимание. Он явно собирался сказать нам нечто важное:

— Вы ребята были так заняты, что просто забыли отвечать на телефонные звонки, — начал он.

Пит пристально посмотрел на него и оставил коробку, которую нес, на прилавок.

— Мы и не могли отвечать на звонки — у нас тут не было телефона.

— Ну да, конечно, — отрезал Хеймитч. Я все еще перекладывала посуду, но чувствовала, как мышцы спины уже стало сводить от напряжения.

— И кто нас искал? — спросила я, как будто вскользь, через плечо, расставляя посуду как попало, так как уже была не в силах на ней сосредоточиться.

— Доктор Аврелий, Джоанна и Плутарх, — ответил ментор.

Раздался отвратительный звук, когда я уронила на пол металлические щипцы, которые держала до того. Вцепившись в прилавок, я не могла даже обернуться.

— И о чём же Плутарх хотел с нами поговорить?

Я услышала, как Пит делает глубокий вдох, мы оба ждали ответа Хеймитча.

— Слушайте, я сделал все, что мог, чтобы вас никто не доставал. Но по новым законам о свободе прессы, даже Плутарх не многое может сделать без того, чтобы это не сочли произволом правительства. Это, я полагаю, оборотная сторона свободы общественной жизни, — я услышала, как звякнула его фляжка, когда он открыл ее и сделал изрядный глоток.

Когда Пит заговорил, в его голосе звучала угроза, которую я прежде слышала от него лишь однажды — в Тринадцатом, когда он был под действием охмора. От этого воспоминания меня так сильно затошнило, что я едва устояла на ногах.

— Что им от нас нужно? — сказал он, голос его был не громче, чем шепот.

— Они хотят прислать съемочную бригаду на открытие на следующей неделе. Бригаду «Кэпитол Продакшн». Он не может говорить за другие средства массовой информации, и бог весть, какие у тех планы. Их никто теперь не контролирует.

Теперь я все же повернулась.

— Другие средства массовой информации? Я думала, есть только правительственные? — выдавила я, борясь с участившимся дыханием.

— С тех пор, как законы изменились, газеты и телеканалы множатся, как грибы после дождя. Теперь куча новых оголодавших медиа, охочих до сенсации, которые рвутся… — он оборвал свою речь.

— Дерьмо, — прошипел Пит.

Хеймитч направился к столу и взял себе стул, уже даже не пытаясь скрыть присутствие заветной фляжки. Как будто мы до этого не видели его в ста разных стадиях опьянения.

— Он уже до этого просил о том, чтобы вы оба дали интервью, но я их отсылал под предлогом, что вы пока для этого недостаточно эмоционально стабильны. Но теперь, когда у вас вот-вот стартует целый бизнес, боюсь, такая отмазка уже не катит. И он просит о вашем эксклюзивным интервью по случаю открытия пекарни.

— А что нас делать со всеми остальными папарацци, которые сюда заявятся? — воскликнул Пит.

Хеймитч потер заросший щетиной подбородок, рассеянно смахнув пушинки, которые к нему прилипли.

— Пообещав эксклюзивное интервью ему, вы в итоге образом избавитесь от прочих акул пера. Они уже тут стали виться, пытаются разговорить людей. Но все-таки на открытии пекарни они будут торчать. Все сразу.

Вот где она крылась — ловушка, из которой мне было не сбежать. Ноги у меня задрожали, а глаза стали судорожно озирать прохожих за окном в новом приступе паранойи. Каждая новая лавка в Дистрикте открывалась без особой помпы, и кто угодно мог жить, наслаждаясь конфиденциальностью и уединением. Но только не мы. Наша жизнь была обречена стать вечным фарсом, насильно явленным жадным глазам окружающего мира. Я даже вздохнуть толком не могла и часто и шумно задышала. В три быстрых прыжка Пит оказался рядом, заставил меня сесть на корточки и опустить голову между ног. Хеймитч тоже встал и кинулся ко мне.

— Не надо это так воспринимать, Китнисс. Да, они будут на открытии, это правда. Но наши люди, здесь, в Двенадцатом, за вас горой. Они не дадут им вас преследовать. Мэр мне обещал, что выставит кордон против всех этих репортеров, чтобы они к вам не лезли.

— Но это же пекарня, ради всего святого. На кой-черт она им сдалась? — сказал Пит, не скрывая гнева и досады. Но мы оба знали отчего это так для всех важно — Несчастные Влюбленные из Дистрикта Двенадцать всегда будут объектом интереса жителей Панема. Дыхание мое замедлилось, но постоянно растущий ужас внутри никуда не делся.