Я лишь кивнул и почувствовал, что эйфории этого дня как не бывало.

— Не важно, сколько это займет, главное, чтобы они убрались восвояси, когда закончат, — выдал я в сердцах.

— Ага, — вздохнул Хеймитч. — А то мне совсем не нравится, как я смотрюсь в кадре, — он мрачно ухмыльнулся про себя. А я припомнил, как он виртуозно скатился со сцены в день, когда меня вызвали на Жатве. Интересно, думал я, напоминает ли ему происходящее сегодня то, как он менторствовал на Играх, и что вспоминается ему самому.

— Пойдем наверх. Мне нужно подготовиться, — сказал я, и мое приподнятое настроение растаяло как дым от одной мысли, что мы вновь предстанем перед капитолийскими камерами. Хеймитч промолчал, а я похромал в кухню и дважды перепроверил, погас ли огонь в печи. Еще отец приучил и меня, и всех, кто работал в последнюю дневную смену, параноидально проверять и перепроверять это дело, прежде чем отправиться наверх. И даже после этого он еще разок спускался перед сном, чтобы проверить печи. История о непогашенном еще во времена моей прапрабабушки огне, который стоил пекарю и его домочадцам жизни, передавалась в нашей семье из поколения в поколение. И от одной мысли о том, что все, что мы с Китнисс вместе построили, может по недосмотру сгореть синим пламенем, наполняла меня ужасом еще более древним, чем эти страшные сказки.

Когда мы заявились на кухню, там было пусто — не считая горячего мясного рагу на столе, так что мы с Хеймитчем быстро и молча заработали челюстями. Больше всего я хотел убедиться, что с Китнисс все в порядке. Она так хорошо справлялась сегодня со всем в пекарне. И хотя общение с людьми никогда не было ее сильной стороной, она не стала избегать и этого фронта работы. Сколько бы мы ни прожили вместе, я все равно не мог пока поверить в свою невероятную удачу — каждый день засыпать и просыпаться рядом с ней. Я мог бы пережить и это интервью, и тысячу других пакостей, лишь бы все так и оставалось, лишь бы она все еще была со мной.

Эта мысль заставила меня поспешно встать из-за стола и отправиться на ее поиски, даже не убрав грязные тарелки. Глупо было надеяться, что посудой займется Хеймитч, но сейчас мне было на это наплевать. Китнисс обнаружилась в спальне: на ней был длинный теплый свитер и леггинсы, то, и другое очень шло к ее стройной фигурке. Свитер был темно-бордовым — он прибыл по моему заказу из Капитолия — и я был поражен тем, как выгодно сочетался этот глубокий цвет с ее смуглой кожей, как он подчеркивал вернувшийся к ней румянец. Заново заплетенная тугая темная коса дополняла её образ. Увидев меня, она улыбнулась и призывно мне махнула, желая, чтобы я подошел. И я к ней похромал — натертая культя и правда давала о себе знать после целого дня на ногах. Взяв Китнисс за руку я ощутил прохладное прикосновение жемчужины на помолвочном кольце, которое украшало ее безымянный палец. Она сильно сжала мне руку и, быстро оглядев меня, нахмурилась.

— Сильно болит нога? — спросила она резко.

— Не очень, — солгал я.

— Ясно. Я наберу ванну, — и она встала.

Я замотал головой.

— Нет времени, Китнисс. Они вот-вот будут здесь.

— Ну, они могут и подождать. Наберу ванну.

Я сдался и пошел за ней в ванную комнату, а она выкрутила краны. И лишь раздевшись я наконец почувствовал эффект от подъема в три утра, и под шум воды начал клевать носом. Потом я с блаженным стоном опустился в теплую воду, отстегнув предварительно протез и передав его Китнисс. Вода расслабляла мои напряженные мышцы. Китнисс же, собрав мою одежду, ненадолго вышла и вернулась уже с небольшим кувшином.

— И для чего это? — спросил я, не в силах подавить зевоту.

— Помою тебе голову, — сказала она, пододвигая табуретку поближе к изголовью ванной.

Я улыбнулся про себя.

— Хочешь меня начисто избаловать?

— Возможно, — они присела, и пригладила мои волосы, прежде чем намочить их под струей из кувшина. — Это меня успокаивает, — она замолчала и принялась сосредоточенно меня намыливать. Я точно знал, какие именно мысли бродят в ее голове, отчего она так напряжена. Сегодня мы об этом вообще не говорили — были слишком заняты, но еще и потому, что никто из нас не желал об этом думать. Когда же я помылся, она неспешно принялась вытирать мне голову полотенцем, как ребенку. Она не поскупилась, намазывая мой обрубок кремом, и принялась его массировать, после чего он стал ныть уже заметно меньше. В обычное время такой массаж стал бы для меня мощным эротическим переживанием, но сейчас, когда мы оба ужасно нервничали, было, увы, не до того.

Она молча протянула мне протез, и хотела помочь облачиться в то, что она для меня выбрала по такому случаю. Я же просто наблюдал, как она мелькает по всей комнате, бормоча себе что-то под нос. И хотя ее внимание и участие к своей персоне я находил просто очаровательными, когда она попыталась меня одеть, я лишь потянул ее за руку и усадил рядом с собой на кровать. Оттого, что ей приходилось держать себя в руках, она вся вибрировала, как стрела, только что попавшая в мишень. Скользнув пальцами вдоль ее темной косы, я поднял ее лицо, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Хочешь об этом поговорить?

Она же глубоко вдохнула, пытаясь собраться с мыслями. Она покачала головой, нервно теребя оборку покрывала, а потом вдруг заговорила:

— Я… как будто все возвращается на круги своя, понимаешь? Тринадцатый, Капитолий… — она судорожно набрала в легкие воздуха. — Прим, — она огляделась, как будто бы искала что-то на стенах нашей комнаты. — Камеры, толпа, — ее взгляд упал на руки. — Ложь. Так много лжи, чтобы просто жить дальше. Они снова пытаются заставить нас лгать, и меня уже тошнит от этого.