— Я помогу тебе переодеться в спальне. А Пит переоденется здесь с помощью Хеймитча. Все остальное уже готово. Мы вернемся, когда невеста и жених облачатся, чтобы лицезреть зажжение огня.

Пит кивнул и неожиданно заключил Эффи в объятья.

— Спасибо, — прошептал он, склоняясь к ее волосам.

— О, мой дорогой! — она уже стирала с лица слезы, а потом, когда он ее отпустил, проводила меня обратно в спальню.

Закрыв позади себя дверь, Эффи тут же подошла к встроенному в стену шкафу.

— Боюсь, это еще один последний маленький обман: хотя это не столько ложь, сколько упущение.

— Что ты имеешь ввиду? — спросила я с искренним любопытством. Я уже и представить себе не могла, что же еще она могла от меня скрывать.

Не говоря больше ни слова, Эффи достала из шкафа непрозрачный чехол, в котором шелестело платье. Аккуратно положив его на кровать, она расстегнула на нем молнию и бережно, будто младенца, вынула оттуда платье, но вовсе не то, которое я сама выбирала для этого дня.

– Нет, ты не обязана это надевать. Ведь это же твоя свадьба, в конце концов, имеешь право быть в чем тебе вздумается. Но я должна тебе сказать, что это платье следовало за тобой по всему Панему, дожидаясь дня, когда ты будешь готова его надеть.

Растерянно взирая на внезапно явившееся мне платье, я пристально его разглядывала: оно было белым, да, но совершенно не походило на те платья, которые Цинна некогда создал к нашей фальшивой свадьбе на потеху капитолийской публике. Те платья были гламурными и вычурными, это же — простым, даже несколько старомодным. Те были украшены камнями и перьями, а это — простого силуэта на тонких бретельках. Материал был собран только под V-образным горловым вырезом. Он спускался до талии, а затем летел вниз каскадом почти невесомой ткани, напоминающей материал для занавесей.

Платье было простым, но выдавало своего создателя в элегантном совершенстве линий, и гладком сладострастии обманчиво незамысловатого лифа. У меня все в животу вздыбилось, когда я поняла, кто его сделал, от лавины охвативших меня чувств: узнавания, радости, тоски и горя — всего сразу. Я так разволновалась, что мне пришлось сеть на кровать, чтобы совладать с собой.

— Цинна, — произнесла я, и мой голос сломался.

Эффи кивнула, ее губы сжались в полоску, когда она пыталась взять под контроль собственные непослушные эмоции.

— Капитолийские платья — это было на показ, — она присела возле меня, и взяла меня за подбородок, чтобы поймать мой взгляд. — Но это… Думаю, он знал, что в день, когда ты решишься поджарить с кем-то хлеб — это будет вовсе не для Капитолия и не для шоу. Что ты сделаешь это. Когда будешь уверена, что действительно кого-то любишь, что не можешь без него жить. Это платье Цинна создал для настоящей Китнисс, той, что принадлежит лишь самой себе. Той, что избегает фальшивого гламура и излишеств. Той, что, решившись всецело отдать себя кому-то, сделает это с открытой душой, раз и навсегда. И он мог бы поспорить, что этим человеком, которого ты полюбишь, будет Пит. А Цинна никогда не проигрывал пари.

Мне вспомнился Цинна, нежный Цинна, которого забили насмерть за то, что он сделал из меня символ. Он умудрился одно из моих свадебных платьев поджечь на глазах у всей страны, превратив меня в Сойку-Пересмешницу. Он знал, что я никогда бы не пошла в нем под венец. И теперь снова нашлось подтверждение тому, что он знал меня от и до, потому что, хоть я и принесла с собой простой светлый сарафан, но теперь и представить себе не могла, что надену на своей свадьбе что-то, кроме этого платья. И мои глаза стали набухать от слез, когда мне открылось, что и мой стилист, как и многие другие, видел… что я влюбилась в мальчика с хлебом — задолго до того, как я сама это поняла.

— Оно невероятное, — прошептала я, лаская рукой белую ткань. Это платье было и будет проявлением любви во всех своих ипостасях: и когда его создавали, и когда дарили, и когда наденут, и, наконец, когда снимут.

Вволю на него насмотревшись, я повернулась, чтобы Эффи помогла мне привести себя в порядок. У меня сердце кровью обливалось, так мне не хватало в эту минуту моей сестры и моей матери. Эффи расчесала мне волосы, и ее пальцы уверенно задвигались, когда она принялась заплетать мне сложную косу, которую мать мне плела в особых случаях. Когда-то давным-давно ее научила этому моя подготовительная команда, и Эффи оказалась способной ученицей. Глядя на нее в зеркало я с благодарностью и грустью размышляла о том, что заботиться обо мне ей вообще-то необязательно: что единственной причиной, почему она это делает, стала наша общая тяжелая история, и что она теперь заняла место тех, кто больше не может быть со мной.

Эффи заметила, как я на нее пялюсь, но отреагировала вовсе не так, как я могла бы ожидать. Она наградила меня такой милой улыбкой, что я еле-еле сдержала и без того близкие слезы. Ей явно нравилось возиться с моими волосами — косу она не просто заплела, но и ловко приподняла, сделав из нее высокую прическу — подобного новшества моя мать никогда себе не позволяла. Но оно визуально сделало мою шею длиннее и привлекательнее, даже несмотря на россыпь розовых шрамов, которые ее покрывали до самой линии роста волос.