— По окончании церемонии Президент Пэйлор произнесет речь. И это просили посмотреть каждого жителя Панема, — Хеймитч сделал паузу, и подождал, пока до нас дойдет смысл сказанного. Теперь смотреть ничего не предписывалось: ощутимая разница по сравнению с тем, что было раньше, когда телепросмотры были обязательны для всех. Однако я все равно внутренне напряглась.

— А мы-то тут причём? — спросила я с нескрываемым раздражением.

— На мемориале в Дистрикте Двенадцать будут увековечены имена всех трибутов, и всех ныне живущих Победителей просили присутствовать, как и семьи покойных трибутов.

— Ну, и поскольку кроме нас-то и нет никого, неужто они ждут, что мы явимся? — выплюнула я. Меня от всего этого с души воротило.

— Осталось несколько семей трибутов, которые выжили после бомбежки, и смогут присутствовать на церемонии. Так что это не только нас касается, — осторожно сказал Хеймитч.

— И что они собираются устраивать на этой церемонии? Вызвать нас и назначить добровольцами? — я уже внутренне кипела. Пит же был неожиданно тих, прислушиваясь к нашему обмену репликами с напряженным вниманием.

— Они будут представлять мемориалы всех трибутов, которые когда-либо были брошены на арену. Семьдесят пять Игр, по два человека в год, не считая моей Бойни, когда было по четыре. Плюс еще два мемориала — для тех двух раз, когда у нас были добровольцы. Так что всего 154.

– Что? Ты хочешь сказать, что нас с ним там поминают в два раза чаще? — я уже не в силах была сдержать накала эмоций.

— Китнисс, — прошептал Пит, положив руку на мою ладонь.

Я отдернула руку, хотя вовсе и не так гневно, как могла бы, учитывая, в каком я была состоянии.

— Что, Пит? Они, что, опять хотят нас протащить по кругу на колесницах? Вырядят нас и раздадут листочки с речью? Я дала достаточно представлений в своей жизни. С меня хватит.

Хеймитч пристально на меня посмотрел, заметно растеряв свою невозмутимость.

— Ничего они от тебя не хотят. Это для тебя. Для нас. Нас пригласили в город, чтобы выразить к нам уважение и я склоняюсь к тому, чтобы пойти. Все трибуты за последние 25 лет слишком хорошо мне известны, и даже многие из тех, что были до этого, — он принялся разглядывать свои руки, а потом потянулся за фляжкой в кармане пиджака. И сделал большой глоток, прежде чем продолжить. — Я разговаривал с организаторами. Все будет сделано с большим уважением.

Но я не была готова пока умерить свой гнев.

— А с нами-то никто не говорил.

Хеймитч снова посмотрел мне в глаза.

— Это я так решил. Не хотел подвергать вас новому стрессу. Ведь должен же я за вами обоими приглядывать.

— Мы это ценим. Правда, — прошептал в конце концов Пит.

— Обсудите это между собой, но если хотите знать мое мнение, неплохо бы вам туда сходить. Там будут гигантские экраны, на которых все будут транслировать. И это значит что-то не только для нас с вами, — мне стало ясно, что это был камень в мой огород.

Сказав это, Хеймитч поднялся и поплелся к себе домой.

Пит долго задумчиво разглядывал свои ладони. И когда оторвал от них глаза, то заговорил больше с вечерним воздухом, чем со мной.

— Оттуда мне будет видно место, где была наша пекарня, — он сказал это так тихо, что у меня ёкнуло сердце.

— Пит, тебе не обязательно это делать. Мы не обязаны это делать. Мы им ничего не должны, — умоляла я его.

— Так ли это, Китнисс? Я не буду утверждать, что это мы с тобой ответственны за Революцию: мы просто пытались выжить, и, сами того не зная, запустили цепь событий, которая в итоге разрушила все прежнее. Но правда ведь и в том, что не мы одни потеряли на этой войне. Вся страна была иссечена глубокими шрамами оттого, что приключилась в прошлом году. И это правильно, что они хотят вспомнить всех трибутов, которые стали жертвами капитолийского режима, чтобы люди помнили и такое не могло впредь повториться.

— Но почему же мы? — взорвалась я. — Почему мы должны и дальше все отдавать и отдавать? Я свое выполнила, также как и ты. Чего еще они хотят от нас? — мои отчаянные слова далеко разносились в ночном воздухе.

— Думаю, мы все-таки могли бы поприсутствовать при этом, — тихо сказал Пит. Его спокойствие являло собой настолько резкий контраст с моим пылающим гневом. Он всегда был из нас двоих самым хорошим.

Я поняла, что потерпела поражение.

— Ты ведь сам хочешь пойти, разве не так?

Он просто коротко кивнул в ответ, как будто на его затылок давила невыносимая тяжесть. Ему так и не довелось оплакать свою семью так, как бы ему того хотелось, он так и не побывал на месте их гибели. Почему же его вынуждают делать это раньше, чем они сам будет готов к такому?

Мне оставалось только промолчать, и подумать о том, что я все бы отдала — не важно, что от меня уже и так мало чего осталось, а то, что осталось, искорежено и сломано — лишь бы взять на себя его боль. Хоть мое сердце и обливалось кровью, но забрать его боль себе мне было не дано.