— Я это хранил у себя до поры до времени. Пока ты не будешь готов ее открыть. Мне кажется, сейчас как раз настал нужный момент, — отдав коробку Питу, он тоже вернулся к поглощению своего супа.

Мы обменялись взглядами, в глазах Пита мелькали любопытные искры. Отодвинув плошку с супом, он достал нож и разрезал упаковку. Когда же он увидел, что было внутри, от шока он чуть было не упал и не уронил коробку на пол вместе с содержимым. К счастью, Хеймитч успел подставить ему стул, так что Пит на него плюхнулся, и коробка так и осталась у него в руках.

— Что там такое? — спросила я, встревоженная выражением лица Пита, на нем была написана невыносимая горечь.

Тяжело сглотнув, он достал из коробки книгу, которая была опалена по краям, и держалась лишь на металлических креплениях, какие использую порой на кухне, и книжку поменьше — на вид скорей потрепанный альбом для рисования. На дней же лежало то, из-за чего коробка была такой большой. Пит вытащил увесистый и толстый кусок дерева с почерневшими краями. Он был почти прямоугольный — обломанный с одного краю, как будто его отломили от чего-то большего. Он просто смотрел на все это с каменным выражением на лице, и по щеке его катилась огромная одинокая слеза. Я подскочила в панике, и опустилась на колени рядом с ним.

— Пит, что это? — выдавила я, — Что ты наделал! — набросилась я на Хеймитча.

— Кончай вопить, сама взгляни, — зарычал на меня ментор.

Посмотрев на кусок дерева, что держал в руках Пит, я разобрала выбитые на нем крупные буквы.

Мелларк

И в голове у меня мелькнуло яркое воспоминание. Я видела эту надпись тысячу раз — над дверью старой пекарни, когда приходила туда торговаться за своих свежедобытых белок. Это была часть вывески над булочной его отца, потемневшая по краям там, где её лизал огонь. Я взяла тряпку со стола и аккуратно вытерла сажу, которая к ней пристала. Пит закрыл глаза и прижал кусок дерева к груди, из глаз сочились слезы, несмотря на его явные попытки их сдержать, изо все сил зажмурившись. Я прижалась к нему, он же прислонил ко мне голову, горе, только что вызвавшее у него приступ, вновь навалилось на него и вылилось во всхлипы. Даже Хеймитч поспешил оказаться с ним рядом, опустил руку ему на спину и рокотал что-то едва различимое. Я целовала голову Пита, пытаясь его успокоить. Я была в таких растрепанных чувствах, что не знала — обнимать ли мне Пита или же встать и огреть чертова Хеймитча доской по голове. Когда же Пит в конце концов вновь совладал с собой, то, держа вывеску на вытянутых руках, он долго на нее смотрел, все еще не в силах заговорить.

— Откуда она у тебя? — спросила я Хеймитча.

— Бригада, которая разбирала завалы, нашла на пепелище. На самом деле, вам нужно благодарить Тома. Он собрал все, что смог найти, и собирался сразу отдать коробку тебе, но я сказал ему — пусть полежит у меня, пока тебе не станет получше, и ты не будешь в силах снова все это увидеть, — Хеймитч вроде как извинялся.

Пит высморкался в полотенце, которым я обтирала сажу, размазывая черноту по носу. Я же осторожно тем же полотенцем убрала черные следы с его лица.

— Ты и не представляешь, как много это для меня значит, — сказал он Хеймитчу от души. — У меня ничего ведь от них не осталось. Порой я даже забываю как они выглядели, — он глубоко вздохнул. — Спасибо тебе.

Хеймитч лишь кивнул и вновь откинулся в кресле.

А я, как всегда обделенная чувством благодарности, все еще колебалась — стоит ли мне вытрясти из Хеймитча алкоголь или пусть живет —, но все же сдержалась.

— Что там еще есть, Пит? — спросила я.

Положив деревянную доску, Пит осторожно взял в руки большую книгу.

— Это книга папиных рецептов. В его семье их собирали с незапамятных времен. Должно быть, такая у нас в Дистрикте традиция — записывать все в здоровенные книги и передавать из поколения в поколение, — он грустно улыбнулся своим мыслям. — Я думал, что никогда больше не смогу испечь хлеб в точности так, как делал он, — прошептал Пит. — Это удивительно.

Отложив книгу рецептов, он вытащил и книжицу поменьше и бережно раскрыл ее. Это оказался альбом для рисования, типа тех, в которых Пит рисовал и теперь. Рисунки в нем перемежались наклеенными фотографиями, отчего он и был таким пухлым. Подписей в альбоме было мало, и выглядел он старым и потертым. Там и тут в нем были снимки Пита и его братьев в детстве, свадебное фото его родителей и карандашные наброски портретов младенцев и взрослых людей, которых я не узнавала. Они уже пожелтели, но одаренность художника все равно была очевидна: в умелом изображении деталей, игре светотени.

— Когда ты это нарисовал? — спросила я, заглядывая через его плечо.

— Это не я. Они мамины. Всё, связанное с рисованием, досталось мне от неё.

Теперь уже я чуть не свалилась в шоке на пол. Хеймитч только взглянул с пониманием и ничего не сказал. Мне и в голову не приходило, что эта ведьма вообще могла что-то чувствовать, тем более — что умела рисовать. Мне стало почти жаль её, но потом я вспомнила звонкую пощечину, которую она влепила Питу, когда тот сжег хлеб, чтобы отдать его мне - как давно это было — и это чувство испарилось.

Будто прочитав мои мысли, Пит сказал:

— Маму постигло в жизни много разочарований.

Мне оставалось лишь кивнуть, говорить что-то вслух я не решалась, не доверяя себе.

Пит положил свою ношу обратно в коробку с величайшей осторожностью.

— Отнесу это наверх.

Медленно поднимаясь по ступенькам, он все еще не спускал с коробки глаз.

Когда Пит удалился за пределы слышимости, Хеймитч взял меня за руку, предупреждая мою будущую тираду:

— Китнисс, ему было нужно что-то, что принадлежало его семье, чтобы хранить это. Ты ведь это и сама понимаешь, верно?