***

— Пойдем со мной наверх, — сказал он мне однажды прохладным осенним вечером.

Взглянув на него, я не стала задавать вопросов. Я медленно усвоила урок не спрашивать, а просто следовать за ним туда, куда он меня вел. Взявшись за протянутую мне руку, я поднялась в его мастерскую.

Не говоря ни слова, он распахнул дверь. В центре комнаты полукругом стояли семь мольбертов, накрытых до поры до времени кусками ткани. Я посмотрела на Пита с нескрываемым любопытством.

Он же направился к первому из мольбертов и сорвал с него покров. На нем была со спины нарисована девочка с двумя длинными аккуратными косичками, простое клетчатое платье прикрывало ее хрупкое тельце. Рука ее была высоко поднята, и она, казалось, возвышалась на полотне над всеми остальными школьниками. Все на нее смотрели, а она пыталась вытянуть ручку так высоко, как только может пятилетний ребенок.

— Ты, когда вызвалась исполнить Песню Долины.

У меня сперло дыхание, пока я рассматривала детали этой картины, прежде чем позволила ему отвести меня к следующему мольберту.

Я ощутила холодные дождевые брызги на этом полотне, где была нарисована другая девушка — вроде бы слишком исхудавшая для того, чтобы вообще быть в состоянии двигаться. Но все-таки она двигалась, крепко обхватив обеими руками пару батонов. Она смотрела на них так, словно это были младенцы, под ногтями у неё была грязь, а одежда прилипла к ее щуплой фигурке. И все же кожа её сияла, а именно ее склоненный профиль стал центром картины.

— Ты, когда я бросил тебе хлеб.

— Ох, Пит… — начала я, но он прижался к моему рту губами, не давая мне продолжить.

— Просто смотри, — прошептал он. Мне оставались лишь кивнуть.

На третьем полотне была все та же девушка, уже постарше, посреди группы других детей. Она подняла руки в попытке защитить, а за её спиной, вцепившись в нее, стояла девочка поменьше, со светлыми косичками. На лице старшей девушки были написаны разом страх и решимость, отливающие серебром серые глаза устремлены вверх, губы приоткрыты, как будто она что-то говорит. И все детали ее сложной косы были выписаны так четко и подлинно, что мне казалось, можно коснуться пальцами любой темной пряди.

— Ты, когда вызвалась добровольцем на Игры.

Он повел меня к другому мольберту. Девушка с каштановой косой склонилась над чужой ногой, картина была написана с точки зрения обладателя это ноги. Лук и стрелы лежали возле коленей девушки. Он не пропустил на картине ни одного кусочка грязи, ни одной засохшей капли крови. И все же оно там оставалось, сияние ее лица, единственный островок света на полотне. Даже выражению мрачной сосредоточенности на ее лице не удалось затмить внутреннее свечение ее перепачканной кожи. Ее руки деликатно, но уверенно обрабатывали рану, и она прикусила нижнюю губу.

— Ты в пещере.

На следующей картине была все та же девушка, в объятиях светловолосого мальчишки. Они лежали на кровати в довольно темном помещении, лишь маленькое окошко было открыто нараспашку, за ним клубилась ночь. Я хорошо знала, где это было. Она прижала руки к голове, а он изо всей силы обхватил ее руками, и то, как бесконечно упорно он ее любит, было заметно даже в одной этой позе. Покрывало на кровати подчеркивало очертания их крепко переплетенных тел, и по этим очертаниям было заметно, что у мальчишки не хватает ноги.

— Ты в поезде, во время Тура Победителей.

В этот момент я уже плакала не переставая. Я была по-настоящему сражена тем, что он сделал. Но он еще не закончил, и сдернул следующий покров. На полотне была так же девушка, на пляже. Обеими руками она касалась цепочки с медальоном у себя на шее. И вновь картина была нарисована с точки зрения того, кто сделал ей этот подарок — его руки еще касались девичьей шеи — она же смотрела на него с болью и невыразимой нежностью в глазах. Одной рукой она тихонько сжимала его ускользающую ладонь, и все это было освещала фальшивая луна над Ареной, повисшая за ее левым плечом.

— Ты на Квартальной Бойне.

Девушка на следующей картине была вовсе не такой, как на предыдущей. Она была одета в униформу, а на груди у нее красовался круглый знак Сойки-пересмешницы. Она была посреди ада, и, стоя на одном колене, выпускала в небо горящую стрелу. На лице у нее была написана невероятная свирепость, которой не было ни на одной из предыдущих полотен. Она была не человеком, но символом, птицей, готовящейся взлететь.

— Ты в революционных пропагандистских роликах.

В конце же, на заключительной картине, была всё та же девушка. Она шла по огороду, вполоборота к зрителю. И улыбалась краешками губ, слегка задевая руками растущие по обе стороны от нее помидоры. На руках её были заметны следы от шрамов, но они летели по воздуху как шелковые ленты, и шрамы вовсе их не портили. Она была босая, в желтом платье с рисунком из зеленых бабочек, нога как раз приподнялась в легком шаге и был виден ее высокий подъем. День был солнечный, летний, и свет с картины, казалось, разлился по всей комнате, хотя за окном уже стемнело. А распущенные волосы девушки трепал легкий ветерок.