– Кушай на здоровье, сынок. А то совсем осунулся.

Бабушка рассказывала, что Аня учится в Медуниверситете. Уже на третий курс перешла. Что у них со следующего года начинается специализация, а она ещё не знает, на кого пойти.

– И ведь был же у неё в университете поклонник, – сетовала бабушка, с фантастической лёгкостью уплетая третий эклер, в то время, как Серёгин вяло запихивал в себя только второй. – И папа у него – с деньгой, и сам вежливый. Вышла бы за него – так и помогли бы ей на работу хорошо устроиться. Нет, не нравился он ей. То нос не нравился, то рост… На этого супостата клюнула. А он, оказывается, с «хвостом»!

– А можно я посмотрю на комнату Анны? – Пётр Иванович, наконец, нашёл, как спастись от этих эклеров.

– Да, да, – поспешно разрешила бабушка, доставая из миски уже пятое пирожное (вот это – аппетит! И где только та больная поджелудочная, которая бывает у всех старушек?!)

Она повела Петра Ивановича по коридору и указала на белую дверь.

– Вот.

Серёгин вошёл. Ничего особенного. В глаза ничто не бросается: просто письменный стол, кровать, пианино «Беларусь», чёрное, блестящее, карта мира на стене… Пётр Иванович подошёл к столу. На столе стояла настольная лампа. А к ней была прикреплена небольшая фотография. На ней Аня стояла, обнявшись с Николаем Светленко так, будто у них была любовь до гроба. Серёгин перевернул фотографию. С другой стороны красной ручкой большими буквами выведено: «Аня + Коля = Любовь». Пётр Иванович решил забрать фотографию в райотдел, чтобы там увеличили эту Аню, и сделали отдельный портрет.

– Сынок, чай стынет! – напомнила бабушка, когда Пётр Иванович вышел из Аниной комнаты.

– Я… спешу, – пробормотал Серёгин, направляясь к двери. – Извините, пожалуйста, но мне уже пора…

И тут Пётр Иванович вспомнил одну важную вещь.

– Ой, – он остановился. – Скажите, пожалуйста, Анна не общалась с девушкой из пятнадцатой квартиры?

– А, это та, что сгорела? – переспросила бабушка.

Серёгин кивнул.

– Дружила она с Валерией. Одногодками были, – быстро ответила старушка и тут же убежала на кухню.

Вернулась с пакетиком, наполненным всё теми же эклерами.

– Вот тебе, сынок на дорожку, – бабушка подала пакетик Петру Ивановичу. Сама она жевала уже шестой, или, даже, седьмой.

Пётр Иванович взял пакетик без особого энтузиазма, но поблагодарил.

– А, Валерия, – продолжала бабушка. – Как тогда квартира её погорела, и пропала совсем. Этот алкоголик Поливаев, вы его видели, пропитой такой, уже всем уши прожужжал со своим этим «мужиком летающим»! Как ни попадётся во дворе, или в подъезде – так давай травить про него! Вчера сказал, что он был с рогами и с чёрными крыльями! Это ему по пьяни черти грезятся! Если хотите, я могу дать вам адрес её родителей, они за город перебрались, – бабушка опять ушла за своим блокнотом и – за очередным эклером.

– Вот, гляньте, – она подсунула блокнот под нос Петра Ивановича.

«Вероника Александровна и Валерий Брониславович Ершовы. Посёлок Александровка. Дом 3» – Серёгин тщательно записал этот адрес. Надо будет обязательно съездить к ним, решил он.

Пётр Иванович вышел из подъезда с пакетиком эклеров, с фотографией Анны Лютченко в кармане и с тяжестью – в желудке. Во дворе, за доминошным столом, сгрудились мужички. Они забивали козла, оживлённо беседуя друг с другом. «Руководил» беседой знакомый Серёгину Поливаев. Он снова рассказывал про своего «мужика», правда, «вспомнив» новые подробности.

– И ка-ак вдарит хвостом по асфальту! – с лёгкой руки Поливаева «мужик» уже успел превратиться чуть ли не в демона.

– Слушай, Игорёша, – басом прогудел другой мужик. – Пойди-ка проспись. Знаем мы, что тебе черти мерещатся!

– Ах ты!... – взвился худенький Поливаев.

Обладатель гнусавого баса поднялся из-за стола. Он был раза в полтора шире Поливаева и ростом выше его на целую голову. Поливаев стушевался и поспешил сделать ноги, спешно попрощавшись с товарищами по игре.

– Простите, – остановил Поливаева Пётр Иванович, когда тот собрался пробежать мимо него в подъезд.

– А? – удивился тот, подняв на следователя покрасневшие от выпивки глаза.

– Я хочу попросить вас ещё раз, подробно рассказать мне о том, что вы видели, – сказал Пётр Иванович.

– Ага, гражданин начальник! – обрадовался выпивоха. – Поверили-таки!

– Ну, поверили, – кивнул Серёгин. – Посмотрите внимательно, это тот мужик?

Поливаев долго и внимательно разглядывал предложенный ему портрет Николая Светленко, а потом сунул его в руки Петра Ивановича.

– Не, не этот, – отрезал он. – Этот – сопливый ещё. А тот – не сопливый… Там, правда, темно было, и сбежал он шибко, но всё равно, не он. Как хотите!

Потом Поливаев принялся пересказывать уже знакомую Серёгину историю

– И я был не пьяный! – добавил он в конце.

Да, Пётр Иванович действительно, готов был поверить в загадочного «мужика». Кем бы он ни был – бандитом, суперагентом, чёртом… Всё как-то нелепо получалось. Окно Валерии разбито, квартира сожжена. В ней ещё одного «мужика» нашли… Правда, Зайцев опередил их с Сидоровым. Но, вероятно, что это – Чеснок послал кого-то, чтобы устранить эту самую Валерию. Возможно, что она была лазутчиком. Надо бы найти того, кому она передавала информацию. А для этого надо найти её саму… И интересно, что там Муравьёв нарыл про Чеснока?