Муравьёв и Усачёв тихо сидели в сторонке, внимательно слушая рассказ свергнутого «короля преступности», Сидоров снова поливал цветущий кактус.

– Скажите, – обратился к Сумчатому Серёгин. – А этот Мэлмэн не мог стащить вашу секретаршу?

– Неа, – замотал Сумчатый своей плешивой головой. – Он бы её не стаскивал, а просто замочил. Я, вообще, думаю, что это кто-то из ваших ментов стащил. Слишком уж это по-ментовски как-то. Братки так не делают.

Из «наших ментов» никто не стаскивал – это Пётр Иванович точно знал. Сейчас они с Сидоровым отправились к Поливаеву, а потом – пока светло – смотаются в Александровку.

Дворники счищали с лобового стекла налипающий мокрый снег. В такую погоду обычно никто не хочет выходить из тёплой квартиры. Предпочитают валяться на диванчике с бутербродом, или с пачкой чипсов – кому что нравится (только не с эклерами!). А вот, для милиции – непозволительная роскошь валяться на диванчике!

Поливаев тоже сидел дома, как и все нормальные люди в этот сырой и холодный субботний день. Поливаев лежал на диване, кусая бутерброд с колбасой, и смотрел футбольный матч. Ещё пред ним стояла на журнальном столике банка шпрот. Он, время от времени, вынимал из неё за хвостик по рыбке и отправлял в рот. «Шахтёр» играл против московского «Спартака». Пока что играли вничью «ноль – ноль». И вот, наступил «опасный» голевой момент. Джулиус Агахова отобрал мяч у москвича и уверенно повёл его к воротам соперника. Поливаев застыл на своём диване прямо со шпротой в руке, не донеся её до рта.

– Агахова прорывается вперёд! Обводит защитника, приближается к воротам… – вещал с экрана комментатор. – И... бьёт мяч выше ворот! Какая досада!

– Дурак! – Поливаев аж подпрыгнул на диване, задел ногой журнальный столик, вывернув на себя ту самую банку шпрот.

– Чёрт! – ругнулся он, счищая масло и рыбу со своих штанов на диванную обивку.

А потом зазвонил дверной звонок.

«И кого это чёрт принёс?!» – удивился Поливаев и пошёл к двери, напялив на ноги очень растоптанные домашние тапочки.

– Хто? – вопросил Поливаев, приблизившись к двери.

Когда Поливаев услышал голос Петра Ивановича, он сразу же открыл.

– Именные часы вручите? – поинтересовался он, глядя на зашедших в прихожую милиционеров.

– Да, нет пока, – ответил Серёгин. – Вот, опознайте.

Сидоров тихо хихикнул: он сразу заметил пятно от шпрот на штанах Поливаева. В комнате кричал телевизор: кажется, там снова кто-то пытался забить кому-то гол…

– Ой, – скривился Поливаев, глянув на портрет Альфреда Мэлмэна. – Тот мужик – ух! – какой был, а вы мне всё гавриков каких-то показываете. Этот чумик – лысый, как коленка. А у того мужика волосы были.

Когда милиционеры ушли, Поливаев поплёлся обратно, к своему телевизору. Он досадовал на то, что ему не подарили часы и на то, что последние шпроты вывернул на диван. К тому же, оказалось, что московский вратарь успел прозевать один мяч, и счёт теперь стал «ноль – один» в пользу «Шахтёра».

– Ну, вот, как всегда, – пробурчал Поливаев. – Так и не увидел, кто забил, когда забил! Ну, что это за футбол?!

– А почему к бабушке Лютченко не зашли? – спросил Сидоров, когда они с Петром Ивановичем вышли из подъезда на улицу.

– А зачем? – удивился Пётр Иванович. – Я уже у неё всё узнал…

– У неё такие классные эклеры! – облизнулся Сидоров. Он уже опустошил весь пакетик, который бабушка Лютченко дала тогда Петру Ивановичу.

Красная служебная «Самара» притормозила на пригорке, у указателя, на котором чёрными официальными буквами было написано: «Александровка».

– Большой посёлок, – заметил Сидоров, глянув вниз на расстилающиеся пред ними кварталы частных домов.

– Ничего, – сказал Серёгин – Они живут в третьем доме. Будем ехать по нечётной стороне – думаю, быстро отыщем.

«Самара» соскользнула с пригорка по раскисшей от таящего тут же снега грунтовой дороге и въехала в Александровку. Вместо ожидаемого первого дома на самом въезде находился почему-то стодевятнадцатый. Это был маленький домишко, с почернелым шифером на крыше и облупившимся фасадом. Ставни на его окнах оказались закрыты. И вообще, выглядел он так, словно в нём никто не жил уже лет пятнадцать.

– Не с того края, наверное, въехали… – пробормотал Серёгин, направляя «Самару» в переулок между этим самым домишкой и его соседом на чётной стороне улицы – роскошным богатырём-особняком с новенькой красной крышей.

– Пётр Иванович! – сказал вдруг Сидоров, тыча пальцем в раскрасивый особняк. – А на нём – четвёртый номер!

– Четвёртый? – удивился Серёгин, присмотревшись к особняку – а номер и правда, четвёртый! – Ишь, ты! Новая застройка, наверное… Придётся попетлять.

Александровку начинали строить самозахватом – первые домики вырастали в степи где придётся, как грибы. И нумеровались эти «шампиньоны» по мере постройки. Александровка расширяется и по сей день, то тут, то там вырастают современные «шампиньоны» – роскошные дорогие коттеджи и виллы – и так же нумеруются по мере постройки.