— Если я всегда не против взвалить на себя чью-нибудь вину, то Бродяга всегда не против обвинить слизеринца, — пробормотал Ремус, оглядывая верх гостиной и ни к кому в особенности не обращаясь.

— Какого слизеринца? — Сириус порывисто оглянулся.

— Любого слизеринца. Ты предубежден против них, Бродяга, вот и все.

— Я предубежден? — Сириус громко хохотнул, засунув руки в карманы. — А разве тебе слизеринцы не сделали ничего плохого, а, Лунатик? Забыл, из-за чего наглотался зелья? И что происходило весь этот год? Никакого предубеждения не ощущаешь?

Ремус открыл рот.

— Хватит, — вдруг устало сказал Джеймс. — Заткнитесь оба.

Повисла тишина.

— Это уже никому не поможет. Кто бы ни был виноват. Лили проклята. А лекарства нет.

Джеймс сделал еще один глоток из своей бутылки, потом аккуратно заткнул её пробкой и поставил на каминную полку. Ни на кого не глядя поднялся по лестнице, ведущей в спальни. Через пару секунд хлопнула дверь.

Сириус переглянулся с Ремусом, засопел и снова принялся мерить комнату шагами, но не успел дойти до кресла Питера, как дверь наверху снова громко хлопнула и Джеймс сбежал по ступеням.

— Куда ты? — требовательно спросил Сириус, но Джеймс на них даже не взглянул.

— Никуда, — сказал он и исчез, закутавшись в мантию-невидимку.

Портретный проем скрипнул, отворяясь.

Часы в гостиной пробили два ночи.

В пять часов сострадание и совесть все—таки взяли верх над принципами и самолюбием Бродяги, и он отправился на поиски Сохатого.

Будь у него Карта, «никуда» Джеймса обнаружилось бы гораздо быстрее, но Сириус и так подозревал, куда отправился его друг. Конечно же в Крыло. Но Крыло на ночь запирают, и Сохатый наверняка мог убедиться в этом сразу после прихода. Скорее всего он проторчал под дверью какое-то время, а потом ему захотелось курить. И единственное место, куда можно было беспрепятственно выбраться на улицу ночью — это клоака.

Сириус вышел во внутренний дворик и сразу увидел Джеймса. Сохатый сидел на насесте, весь запорошенный снегом и курил, не сводя глаз с окон на пятом этаже. Снег вокруг него был усеян окурками, и вид у Джеймса был все такой же пришибленный и раздавленный.

Сириус вздохнул, пересек двор, подошел к насесту, щелкнул зажигалкой и уселся рядом с Джеймсом.

Несколько долгих минут Сохатый ничего не говорил, разлепил посиневшие, ссохшиеся губы и сказал, все так же глядя на окна:

— Я не закрыл ту чертову дверь, Бродяга. Это я её не закрыл.

Сириус дернул бровями, неторопливо выдыхая дым.

— Сохатый, ты и раньше её не закрывал. А если Лили хотели проклясть, её бы прокляли на следующее утро, или во время урока. Ты бы не смог этому помешать, понимаешь? Если только ты тоже не веришь в то, что это все — феерическое совпадение.

Джеймс сглотнул и покачал головой.

— А здесь ты чего торчишь?

— Я жду, когда Помфри проснется, чтобы осмотреть больных. Она всегда просыпается часов в пять, — Джеймс указал на темные окна. — Я сразу пойду к ней, мне... я хочу узнать... кое-что.

Невысказанное «Хочу узнать, пережила ли она эту ночь» сгустилось и замерзло в ледяной темноте.

— Сохатый, она не умрет, — твердо сказал Сириус. В иное он просто отказывался верить. — Эванс, она... — он покачал головой, все комплименты сейчас были неуместны. — Старик, она крепче, чем кажется.

Джеймс кивнул. Его рот вдруг сурово выгнулся, он тяжело задышал и отвернулся, отчаянно загоняя обратно то, что по какому-то недоразумению щипало сейчас глаза. Сириус опустил голову, деликатно ничего не замечая и похлопал себя по карманам куртки в поисках того, что захватил из гостиной. Знал, что пригодится.

Когда он наконец это нашел, Джеймс уже справился с собой. Ему даже стало немного легче. Размашисто вытерев нос рукавом свитера, он снова повернулся к окнам замка и недоуменно уставился на ту самую початую бутылку огневиски, которую Сириус держал прямо перед ним.

— Через четыре часа завтрак, Макгонагалл учует нас от преподавательского стола. Уроки и все такое.

— Предлагаю положить на уроки большой хуй. Лунатик нас прикроет.

Джеймс посмотрел на него пару секунд, выхватил у него бутылку и перекинул из одной руки в другую. Виски оставалось совсем немного.

— Это последняя из наших запасов, — заметил он и выдернул пробку.

— Станем трезвенниками, — решительно сказал Сириус, отобрал у Сохатого бутылку и сделал большой глоток, потому что у него и самого уже немел от холода зад.

Джеймс криво улыбнулся, и в свою очередь тоже приложился к горлышку.

— Давно здесь торчишь? — спросил Сириус спустя какое-то время, когда содержимое бутылки почти закончилось.

— Пару часов, — глаза Джеймса блестели, изо рта валил пар вперемешку с дымом — казалось, он сейчас даст вертикальный взлет.