За окном стояла удивительная тишина. И опять мне не верилось, что где-то совсем рядом громыхает война.

Екатерина Андреевна спросила:

— Вы любите стихи?

Вопрос был неожиданный, я не знал, что ей ответить. Люблю ли я стихи? Не задумывался об этом. Некоторые стихи Лермонтова я выучил наизусть, и не потому, что нам их задавали, а по собственной доброй воле. Ну, например:

Прочитав Екатерине Андреевне эти строки, я перешел к стихам Пушкина:

Потом вспомнил Есенина:

И поймал себя на мысли, что, пожалуй, слишком увлекся, похож на старательного ученика, отвечающего домашнее задание. Учительница слушала меня тоже, как на уроке и, кажется, была довольна. Я уже ждал ее «оценки», а она задала «дополнительный» вопрос:

— А Тютчева вы читали?

Я стал припоминать: что-то читал, что-то слышал. Но что? Вспомнилось только «Люблю грозу в начале мая…»

— Знаете, Толстой утверждал, что без Тютчева жить нельзя, — сказала Екатерина Андреевна.

Нет, я об этом не знал и переспросил озадаченно:

— Жить нельзя?

— Да, да…

— Екатерина Андреевна, — попросил я, — прочтите мне что-нибудь из Тютчева.

На одном дыхании она прочла несколько стихотворений и замолчала. Я гоже молчал, потрясенный услышанным. Мне хотелось, чтобы этот вечер продолжался как можно дольше.

Екатерина Андреевна вдруг попросила рассказать о

себе.

А что я мог рассказать? В 1941 году окончил десятилетку, поступил в военное училище. Воевал под Москвой, на Северо — Западном фронте, теперь вот веду рогу куда-то в сторону Орла.

— Вам всего девятнадцать? — спросила она с отчетливо прозвучавшей грустной ноткой.

— Двадцатый.

— Все равно молоды для командира роты.

— Командир роты в госпитале, я — заместитель. И заместителем-то меня назначили совсем недавно.

— Будете командиром роты! — сказала она уверенно. И, вздохнув, добавила вроде бы вне всякой связи с тем, о чем мы говорили весь этот вечер: — А мне уже тридцатый пошел.

В ту пору такой возраст и я считал почтенным, но, желая утешить ее, слукавил, сказал, что тридцать лет — это тоже не так уж много.

— Ладно, не надо об этом, — прервала она меня. — Заговорила я вас совсем, а вам завтра рано вставать.

Екатерина Андреевна поднялась и ушла в свою комнату. Уже оттуда до меня донеслось:

— Спокойной ночи.

Но это доброе пожелание не сбылось, о чем я, впрочем, нисколько не пожалел. Сперва мне никак не давали уснуть те слова Толстого о Тютчеве, что жить без него нельзя; потом я стал вспоминать стихи Тютчева, впервые услышанные в этот вечер, и тут же, как набатный колокол, зазвучали в моей памяти совсем иные стихи, звавшие меня на смертельный бой с фашистской ордой:

Тщетно пытаясь связать одно с другим, я стал уже засыпать и вдруг услышал тихие шаги. По комнате двигалось как будто бы приведение в длинной белой ночной рубашке. Я не сразу узнал Екатерину Андреевну. Она задернула занавеску на открытом окне, потом подошла к моей кровати и провела пальцами по моим волосам. Я замер от ее прикосновения, не смея пошевелиться.

Постояв так недолго, она опять ушла в свою комнату, а я уснул только на рассвете.

На следующий день командир полка назначил тактические занятия. После них я собирался зайти к Екатерине Андреевне и попросить хотя бы на часок книгу стихов Тютчева. Да так и не смог выбраться до самого вечера. А вечером мы покидали село. Я забежал в дом учительницы уже не за Тютчевым, а за вещмешком и шинелью.

Екатерина Андреевна подала мне мои пожитки. Я протянул ей руку:

— До свидания.

— Я провожу вас, — сказала она.

Рота моя выстроилась прямо перед домом учительницы. Мы вышли на улицу вдвоем. Кто-то из комвзводов подал за меня команду:

— Шагом марш!..

На улице оказались все жители села: и старые и малые. Екатерина Андреевна прошла со мною по обочине дороги до самой околицы.

За околицей мы остановились. Она опустила голову, украдкой смахнула слезу.

— Не надо, — попросил я.