Севастопольцев остановили возле стены, и все увидели большую глубокую четырехугольную яму… Дно присыпано известью. Над краем ямы стоял черный крат. Вот он «двадцать шестой корпус»… Каждое утро вереница носилок

идет сюда, тпупы укладывают рядами и присыпают известью. А завтра опять… Нестеров все смотрел туда. Вон виднеется в извести темная прядь волос… От набежавшего ветра волосы зашевелились. В тяжелом молчании стояли все, гляда на эту большую открытую могилу. Кто здесь погиб? Какие ваши имена?.. И сколько еще «без вести пропавших» сгинет навечно в этой яме от кровавых рук фашистов… Безмолвна глубокая яма… Только опять набежавший ветер шевельнул, полузасыпанную известью, темную прядь волос.

Обыск в первом корпусе ничего немцам не дал, но севастопольцев предупредили: нужно быть всегда осторожными. А Виктор Нестеров за это время здесь познакомился почти со всеми. Вон вдет, прихрамывая, молодой светловолосый моряк. Он был командиром катера. Когда в посление дни обороны Севастополя его катер был потоплен, моряк сошел на берег, расстрелял из пистолета все патроны в подходив — ших фашистов, бросился с высокого обрыва в воду и поплыл. Немцы стреляли из автоматов — моряк нырял и все удалялся. Наперерез ему выскочил катер. Немцы на нем хохотали и бросили плывущему канат, мол, хватайся, вылазь на катер. А наш моряк, взмахивая руками, все плыл… Стоявший на носу катера офицер разрядил в него пистолет. Раненого моряка вернули на берег, потом в концлагерь и одна общая доля. Его здесь так и называли — «моряк».

Среди севастопольцев был еще молодой парень. Он ни с кем не говорил, сидел в стороне, положив забинтованную голову на колени, или, вздрогнув, долго смотрел перед собой. Ночами иногда вскрикивал: «По противнику бронебойными!..»

Однажды днем над городом вспыхнуло пламя, и по- ф слышались выстрелы. Возвращаясь вечером после работы, проходя мимо первого корпуса, Егор Кузьминов махнул рукой Нестерову. И подумал Виктор, есть в городе подпольщики, может, они связаны с кем-то из концлагеря…

Майор Глебов, как всегда, сидел возле стены каменного здания. Увидев Нестерова, чуть заметно кивнул ему. Виктор подошел и невольно подтянулся.

Садись, — глухо произнес Глебов. — Я вижу, ты со многими познакомился. Как народ?

— Все наши, севастопольцы. Вот только один, — кивнул на парня с пораненной головой. — От него ни звука…

— Ты, кажется, в первый день с кем-то из соседнего барака разговаривал.

— А вы заметили?

Глебов промолчал. Спросил тихо:

— Какое у тебя звание?

— Лейтенант.

— Присматривайся к народу. А с ними, — Глебов глазами указал на другие бараки, — надо связь установить. В одиночку здесь ничего не сделаешь.

Когда Нестеров отошел от Глебова, у него словно в глазах посветлело. И так захотелось жить…

Наступили холодные осенние дни. Ночами подмораживало. Каждое утро все больше двигалось носилок к «двадцать шестому» корпусу.

— Зимой все дойдем, — мрачно предсказывал Ребров. — Так было и в сорок первом.

Нестеров, опираясь о стену, еле поднимался. Отдышавшись, медленно шел на улицу. Майор Глебов, исхудавший, глаза ввалились, тяжело шагал по коридору каменного здания, открывал двери, говорил тем, кто лежал:

— Выходите на физзарядку.

Физзарядкой он называл ходьбу во дворе, а кто не мог двигаться, чтобы сидел на воздухе.

Очень исхудал, даже меньше стал ростом, моряк Алеша Горшков, но он не терял бравой выправки. Часто его можно было видеть вместе с майором Глебовым… Весь ссохшийся, уже не похожий на медвежонка Алеша не рассказывал больше о Сибири, исподлобья поглядывал на немцев… Парень с забинтованной головой по — прежнему ни с кем не говорил, а на чей-то вопрос, недоуменно смотрел перед собой.

Тяжки длинные ночи. Каменные стены настывали, и нет никакой возможности согреться. Из одежды редко у кого имелась рваная шинель, у некоторых и гимнастерок не было.

В последние вечера из одного корпуса разносилась по лагерю песня. Сильный, красивый голос с каким-то рыданием повторял слова:

Алевтина, Алевтина!..

Если б знала ты страдания мои!

Как раненая птица плакала от разлуки со своей родной стаей, так и невидимый человек повторял тоскливую мелодию. Позже оказалось, что это был известный артист, взятый в плен в харьковском окружении. Сколько было здесь всяких известных и неизвестных, погибающих без вести.

Бью особенно тяжелый вечер. Хлестал за окном холодный дождь. Напротив первого корпуса сейчас разместилась полиция. Слышался оттуда свист плетей, крики избиваемых. Услыхав эти вопли, севастопольцы сжимали кулаки… И вновь, словно стон израненной птицы в неволе:

Алевтина! Алевтина!..

Молодой парень с пораненной головой вдруг поднялся, будто впервые увидел эти каменные стены, лежавших без движения на полу людей, кинулся на улицу, крича:

— Я в плену! В плену!..

И с разбега бросился на колючую проволоку. Треск пулеметов! Прожекторы скрестились над первым бараком — на колючей изгороди, пробитое пулями, распласталось иссохшее тело.