Гараж оказался тоже хозяйским. Там опытные мастера делали машины почти из ничего. Этих ребят редко можно было видеть в зоне. Регулируемая лагерная жизнь их не касалась. Они и жили в гараже. Работы у них всегда было навалом. Они обслуживали и автопарк колонии и машины «нужных людей». С этими ребятами даже мусора по-другому разговаривали, заискивали, лебезили, особенно те, у кого были свои машины. Для сотрудников ремонт в очередь, но бесплатно. Ну а зеки всё делают на совесть, а если кто-нибудь укосячит, и что-то в дороге сломается по его вине, такого работника сожрут с потрохами, из изолятора он долго не выплывет. Вот и старались ребята работать творчески, не подводить своих работодателей.

Как всё же хорошо, когда человек умеет что-то делать своими руками! У такого человека есть всё.

А ещё через гараж тянули в зону разнообразный запрет: водку, наркотики и т.д. Блатные постоянно пользовались этой дорогой. Гараж был защищён и Хозяином, и операми, и режимниками, да ещё и блатными. «Всё схвачено, за всё заплачено».

Но тех, кто мог заработать своими руками, у кого было всё, кому было относительно «весело и привольно» в колонии, было не так уж и много. Для основной массы мужиков работы, в основном, не было. Изредка плели какие-то сетки для картошки, колотили какие-то ящики, но чаще работы не было никакой. Хитроумная администрация нашла лёгкий выход из сложившейся ситуации. Они просто выгоняли зеков в промку (пром.зону), якобы народ работает. Загоняли первую смену в огромный цех и закрывали. У кого была какая-нибудь мелкая работёнка, кое-как без интереса, шевелился, потому что за такую работу денег практически не платили (по сравнению, скажем, с процветающими ширпотребщиками).

И вот четыре зековских отряда – вся первая смена – с утра до вечера бездельно тусовались в этом цехе просто для того, чтобы их не было в жилой зоне.

Зеки убивали своё «рабочее» время кто как мог: кто в карты играл, кто в нарды, некоторые лениво повязывали картофельные сетки, делая вид, что работают, а, может быть в надежде хоть что-то заработать, чтобы купить в магазине дешёвенького чая, каких-нибудь сушек или засохших пряников…

Но самой изуверской подлостью в этом цехе было то, что по всему полу был рассыпан цемент. Целый день зеки шлындали по территории туда-сюда, вся эта пыль поднималась до потолка, цех никогда не проветривался. Люди задыхались в густом цементно-табачном тумане. Добавьте к этому плохие бытовые условия, гнусное копеечное питание… каждый месяц 30-40 новых туберкулёзников уезжали из зоны этапом на больницу…

Конечно, в этот период наркомания в стране распространялась и росла с геометрической прогрессией. И, соответственно, общество как бы вело борьбу с ней, как бы искореняя порок. Оно старалось под любым предлогом упрятать эти чёрные тени, так портящие пейзажи оптимистических горизонтов. Заталкивали наркоманов в лагеря, где их якобы лечили, но на самом деле никакого лечения там не было. Создавалась видимость, а фактически просто любыми способами умерщвляли этих действительно нездоровых людей. Но наркоманы – неотъемлемая часть нашего общества, в которой только все пороки этого общества выражены наиболее ярко и наглядно.

Ещё больший шок Арбалет испытал, когда этап привели на медсанчасть. Такого безобразия он не видел нигде.

У больных чистого белья не было, причём на многих вообще не было никакого белья. Не у всех были матрасы и одеяла, а только у некоторых, видимо, избранных. Если госпитализировали тяжёлого больного, то он тащил на себе из зоны (если мог, конечно) матрас. Можно было купить матрас у каптёра за пару пачек фильтрованных сигарет. Но не у всех имелось такое добрище. Во все времена сигареты в зоне были одной из ходовых валют (Арбалет, когда попадал за решётку, сразу бросал курить, и в этот заход он тоже бросил, но сигареты всегда имел при себе, на всякий экстренный случай). Вся лагерная санчасть – неимоверная, сплошная грязь. Можно было бы назвать её свинарником, но не хотелось оскорблять милых и безобидных по натуре хрюшек. Когда мыли полы последний раз, определить было невозможно. В общем, госпитальные военные условия, хотя вроде бы военных действий на территории страны не происходит. На все претензии – стандартный ответ: «Не надо попадать!»

Таблетка аспирина являлась универсальным средством от всех болезней. Она аккуратно делилась на четыре части: одна четвертинка – от желудка, другая – от головы, третья – от печени, а последняя – про запас, на все остальные случайности лагерной жизни. Арбалет сразу сделал для себя необходимый вывод: здесь болеть ни в коем случае нельзя, любыми способами нужно самому сохранять своё здоровье. Кстати, и врачи всё делали для того, чтобы зеки старались болеть на отрядах и поменьше ложились на «отдых» в медсанчасть. Но если какой-нибудь зек заболевал тяжело, то ему на своей шкуре доводилось испытать все прелести нашей бесплатной лагерной медицины.

(И не нужно нашим гражданам так уж постоянно критиковать и честить российскую медицину. Да, лечиться у нас действительно тяжело, но зато умирать-то как легко!).

Арбалет, как человек страдающий и мыслящий, давно понял, что лагерь – это всего лишь миниатюра социальной жизни в стране. Если за забором бардак, то такой же, немного искажённый специфическими условиями, бардак в зоне. На воле общество и простой народ дезориентированы и не знают, куда и за кем идти. Все претенденты на роль поводырей народных не вылезают из помойных вёдер: то они в комсомоле, то – в партии, то – в демократах, то – среди верующих, то вопят идиотским хором: «Ленин, партия, комсомол!», то лицемерно закатывают свои лживые глазёнки и хнычут: «Господи, помилуй мя, грешного!» Везде ложь и обман. Все ценности духовные сводились к бессмысленному приобретательству и ложному обогащению. Простой и доверчивый русский народ окончательно заплутался в темноте и вопрошает слепых поводырей своих: «Ну, где же свет?»

(Добрый народ наш! Всё, что вы ищете, находится в вас самих. Откройте друг другу свои светлые души, и вы увидите восходящее для вас Солнце. Скоро придёт ваше время).

Арбалет в глубине души понимал, что сейчас для него главным было найти в себе силы и терпение переждать эти дрянные времена, не сломаться и не продать свою свободу дьяволу.

Но в специально созданных лагерных условиях мало кто думает о своей душе. Если голодно, думают о еде, если кумар – то о наркотиках, если болеют, вздыхают о здоровье. Только об этом имеет право думать заключённый, а всё остальное – это дезорганизация и крамола. А если кто-то попробует открыть рот против системы, его с садистским наслаждением сломает эта бездушная машина и глазом не моргнёт. Что такое для неё неповторимая единственная человеческая жизнь? – Так, дешёвка. Задубевшие служители этой машины прямо заявляли содрогающимся от бессильного гнева зекам: «Сколько вас, людишек, да ещё и наркоманов, расплодилось! Да вас уничтожать надо! А мы вас тут кормим, лечим, содержим».