– Вот еще, - Эмолий развернулся и быстро зашагал прочь.
– Потом, мне сейчас сказки не вспоминаются.

– Не вспоминаются ему, - проворчал Химилла. Он остался у колодца, мрачно свесив туда руки, и обиженно замолчал. Кеталиниро, слышавший разговор, пару раз порывался встать и подойти, но робость удерживала на месте.

– Совсем со своим домом помешался… - долетело до него. Учитель резко выдохнул и, откинув лишние мысли, поднялся. Он неслышно подошел к задумчивому ребенку и, запинаясь, спросил:

– А где твой дом, Химилла?

Взгляд, которым Химироланик одарил Кейтелле, можно было назвать только колючим. Рот его дернулся в какой-то презрительной гримасе на миг, но ребенок резко отвернулся.

– Здесь мой дом. Здесь и сейчас.

Вся его поза выражала нежелание говорить с незадачливым человеком, но теперь Кеталиниро, совершенно подавленный событиями последних дней, не мог найти в себе сил ретироваться. Он посмотрел в темный провал и тут же дернулся назад.

– Цири, - ворчливо сообщил Химилла.

– Кто?

– Ты не знаешь, что ли? Учитель, тоже мне! Цири в колодцах живут и утаскивают ночью на дно непослушных детей! А этот без воды совсем усох. Так ему и надо.

Лагерь за спиной словно затих, и будни тревожных солдат ушли на задний план, отодвинулась война вместе со всеми крысами мира. Кейтелле, мучимый сомненьями, не удержался от короткой улыбки, которую, правда, тут же погасила волна страха - она не покидала его теперь никогда. Но он все же собрался с мыслями.

– Когда-то очень давно, - начал он, пялясь в колодец.
– Еще когда башня народа ялма не рухнула под тяжестью сводов, жил в одной деревне одинокий крестьянин.

Химилла резко вскинул голову и уставился на Кеталиниро во все глаза.

– Был он уже стар, семьи не нажил, - продолжил Кейтелле уже бодрее.
– И не было никого, кто мог бы разделить с ним его несчастья и радости. И вот однажды, в дождливую осень, крестьянин взял посох и отправился в лес за грибами.

– Один?
– не поверил Химилла.

– Совершенно один, ведь брать ему с собой было некого.

– А как же волки?

– В том и дело!
– Кейтелле, пренебрегая осторожностью, смело сел на край колодца. Послышался тихий шелест исчезающих во тьме осколков глины.
– По дороге он услышал волчий вой и так напугался, что побежал, не разбирая дороги. Посох он потерял и сам потерялся, но понял это, когда очнулся возле незнакомой лесной избушки. Она вся покосилась, а деревянные стены грозили рассыпаться на глазах. Крестьянин решил войти внутрь, хотя слышал легенды о колдунах и волшебниках, что прячутся в чаще…

Химилла затравленно оглянулся - он тоже слышал о колдунах и волшебниках.

– …из вежливости к хозяевам он не стал врываться в дом с криками о помощи, а тихо постучал. Но ему никто не ответил… а волчий вой был все ближе тем временем. Тогда он постучал громче, и вновь тишина, лишь послышался детский плач. Крестьянин растерялся, но волки были уже рядом, и он решился войти внутрь. Он дернул дверь, и та чуть не сорвалась с петель. А внутри было темно, на полу лежал слой пыли, словно по нему никто не ходил уже много дней. У окна стоял стол на пяти ножках, а на столе - корзинка с плачущим ребенком.

Химилла странно охнул.

– Крестьянин запер дверь и поспешил к младенцу. Лицо того было завешено серыми кудрями и паутиной, так что был виден только разинутый рот, полный острых зубов. Крестьянин подумал: “Как рано зубы прорезались!” и запел колыбельную, чтобы успокоить дитя. А сам начал аккуратно убирать волосы с лица ребенка, о чем тут же пожалел, отшатнувшись в ужасе: ведь на лице не было ни одного глаза…

– Чудище безглазое!
– воскликнул Химилла, он подпрыгнул на месте и уже собирался сказать, что знает, о ком речь пойдет в сказке, но тут в воздухе засвистело, загудело, поднялся вой, сквозь который Кейтелле едва услышал крик Химироланика, приказывавшего ложиться на землю. Все последующее слилось в неясные обрывки.

…Их прижало к стене вместе с Келлиарнихом. Тот, обезумев, хохотал и рыдал от счастья.

– Здорово!
– вопил он сквозь агонию умирающих и свист снарядов. В двух метрах от них, под огнем, на самом открытом свету месте лежало изувеченное до неузнаваемости тело. Оно извивалось, широко открывая беззубую пасть, молотя по земле обрубками - тем, что осталось от рук. К счастью, мощнейшая потеря крови успокоила его почти сразу. Кейтелле било крупной дрожью. Он ничего не соображал. А веселый командир, окончательно растеряв остатки разума, продолжал говорить сквозь хохот и слезы. Что-то совал в карманы Кейтелле. Кажется, это были ручные гранаты.

– Давай же! Развороши крысятник! Тебя бы в лагерь на один день! Чтобы понял разницу! Тут - все! Всё в наших руках! Мы можем убить их! Мы всех их можем убить!

На мгновение отступившая муть позволила увидеть лицо Келлиарниха ближе, чем когда-либо. Оно скрывало историю, написанную глубокими шрамами - горькую, жестокую, но до сих пор - со счастливым концом.

– Держи!
– Химилла что-то сунул в непослушные руки. Штука вывалилась на землю.

– Да держи же!
– он повторил действие, но на этот раз уже грубо, и освободившейся рукой врезал старшему товарищу по лицу. Глаза Кеталиниро почти не прояснились, но пальцы сами обняли холодный металл. Прижали к груди.