Океан времени
вернуться

Оцуп Николай Авдеевич
Шрифт:

«Моя поредела семья…»

Моя поредела семья, Уж солнце не греет, и тень его Две ласточки ловят везде. Нахохленные и продрогшие, Они растерялись в беде И крылышки греют намокшие Друг другу в холодном гнезде. Уж за комарами и мошками Не гнаться — повымерли все. На сжатой давно полосе Напрасно и клювом, и ножками Промерзлую землю — тоска! — Тревожить, ища червяка. На вашу беду, не ко времени Вы (поздно, увы) родились, Другие из вашего племени Уж как хлопотали: учись Летать, и пример подавали, и Вот, не дождавшись (как жаль), На юг улетели Италии, В такую даль… И чувствуя смерть неизбежную, Летя через улицу снежную — Так низко и трудно, людей, Ту немощь жалеющих нежную, Вы раните… Так о твоей Болезненной хрупкости думаю И всю мою нежность, и всю мою Любовь умоляю: согрей До лучших, до радостных дней Озябшие крылышки ей!

«Горы осенние…»

Горы осенние, Сжатая рожь, Стань на колени и Помни — умрешь… Ветки под беличьей Тяжестью дрожь, Звуки свирели — чьей?.. Помни — умрешь… «Душу веди мою, Кто ты — скажи?» «В ручку любимую Руку вложи».

Природа

Для убивающих — Мне все равно, — Для заменяющих Всех погибающих, Но увядающих, Как суждено Только одно Дно: Я — шелестящая Лапкой, крылом, Птица, и чаща я, Горы, и гром… Волчье и беличье, Жабье и девичье, Чье не мое Житье-бытье? Юная, милая, Да ни к чему: Что подарила я, Все отниму! Но благородное, Даже негодное И обреченное Сердце стучит И, несравненную, Вечную, тленную, Все же вселенную Благодарит.

«Куры спят и петухи…»

Куры спят и петухи, Спит собака на полу, Спят на столике стихи, Сочинитель спит в углу. Он деревней утомлен, Он смертельно устает, Слишком ясно видит он Жесткой жизни кровь и пот. Два вола одним ярмом В глыбу свинчены одну, Их хозяин, хоть с кнутом, В том же старится плену. В чистых избах гнет семьи Часто рабства тяжелей… Визг прирезанных свиней Здесь ласкает слух детей. Здесь не то чтобы страшней, Чем в тревоге городской, Здесь жестокость жизни всей Не прикрыта суетой.

«Как часто я не чувствую греха…»

Как часто я не чувствую греха, Когда он хочет глубже затаиться: Бывают дни, когда слова и лица Слиняли, стерты — и душа тиха. А тут бы ей, казалось, бить в набат, Будить меня, будить во мне тревогу: — Очнись, очнись, ты потерял дорогу, Не стой на месте, лучше уж назад! Но то ли я устал, на самом деле, Иль голоса души не узнаю, — В такие дни, плывущие без цели, Мне на земле спокойно, как в раю. В такие дни я забываю Слово И, радуясь безумью своему, Я думаю: чего же тут плохого, Да я ведь счастлив, судя по всему. Всё кажется — еще, еще немного, И даже память бедствий и забот Во мне изгладится. И вдруг тревога Меня стыдом и страхом обожжет. И, глядя в ту недальнюю усталость, В то самолюбованье, тот покой, — Я в ужасе: как мало оставалось, Чтоб задремал навеки дух живой.

«И лес, и я, и небо — в тишине…»

И лес, и я, и небо — в тишине. Но зреет, нарастает, накатилось: В ветвях, и над ветвями, и во мне Вдруг что-то звучное зашевелилось. Природа, я не знаю отчего, Ты для меня чудовище чужое. Мне страшно отдаленья твоего, Мы чувствуем по-разному. Нас двое. Все длится непонятная борьба, И вдруг — нежданное согласованье, Когда твоих березок худоба Печалит больше, чем свое страданье, Когда в лесу такое, как сейчас, Вдруг в жизнь вмешается невнятным гудом, И где-то над собой каким-то чудом Себя и лес я чувствую зараз. Немая, ну а ты в минуты эти, Ты видишь ли, как я, что все на свете Таинственно сближающий магнит, Не в нас самих, что с нами кто-то третий, Тот, кто разъединенных единит?

1930–1934

«Без проблеска надежды в агонии…»

Без проблеска надежды в агонии, Когда кричать уже не стало сил, Последний час Европы и России Для Блока наступил. И человека мы похоронили, И мир погас (не только в нем), И, равнодушные к его могиле, Трезвей и проще мы живем. Но тень его, печально-роковая, Сопровождает нас из года в год И, все яснее предостерегая, О нашем жребии поет.

«Снег передвинулся и вниз…»

Снег передвинулся и вниз Сползает по наклонной жести, Садится голубь на карниз И дремлет на пригретом месте. И капель тысячи горстей Под ветром сыплются с ветвей… Но этого всего с кровати Не видно. Маятник стучит, И мало воздуха в палате, И умирающий хрипит.

«И добродетель так слепа…»

И добродетель так слепа, Что зверского не знает чуда, И наша злоба так глупа, Что видит все глазами блуда, А чудо истинное в том, Что, как бы ни казалось худо И то, и это, — мы живем. Да что там: с болью и стыдом За жизнь цепляемся, покуда Смерть не поставит на своем.

«Когда устанет воробей…»

Когда устанет воробей Обтачивать сухую корку, Среди играющих детей — По их лопаткам и ведерку — Поскачет он, прощебетав, И, это тихо наблюдая, Твою соседку за рукав Потянет девочка худая, И ты увидишь мать и дочь Они бедны, их плечи узки, И невозможно им помочь… Но ты ведь литератор русский — На профиль первой и второй Ты смотришь с горечью такой, Как будто здесь, на этом свете (Опомнись, мало ли таких), Мы перед совестью в ответе За долю каждого из них.