Океан времени
вернуться

Оцуп Николай Авдеевич
Шрифт:

Моей Элоа

Я сегодня опять вспоминал И Мильтона, и чудо Инферно, Но и Данте, и дух Белиал Мне казались дурными чрезмерно. Яростному католику — честь, Пуританину строгому — тоже, Но другая, хоть смутная, весть Искушенному сердцу дороже. Тот, кем наша Европа больна, Шепчет злое и грустное всем он: Над Вогезами — лжец Сатана И над Грузией — мученик Демон. Помнишь: Варенька Лопухина, Строчек самых волшебных причина… И в другого певца влюблена — Только эта в Париже, — Дельфина. Все чертила она: «Д. В. А.» И смеялась, не веря кошмару: Он с Нее написал Элоа… Варенька превратилась в Тамару. Ну а ты переходишь в кого? Ни в кого: ты собой остаешься, Встретила Сатану своего (О, не Демона!) и не сдаешься. Только сделали жертвы твои (Гений сердца — великая сила!) То, чего так хотелось Виньи: Сатану Элоа искупила.

«Доносящийся с вокзала…»

Доносящийся с вокзала, Заливается свисток, Белый в воздухе платок, Тот, которым ты махала, Первым снегом стал… Этот города квартал Будет мне невыносимым, Если не повеет Римом Жизни встрепенувшейся От тебя, вернувшейся, Как весна, домой В зимний угол мой.

«О, если суждено тебя мне пережить…»

О, если суждено тебя мне пережить, Не только мне другой уже не полюбить, Но (что мне до того, что волны в океане Возобновляются) ты для меня желанней Всего останешься, и, тело под землей Забыв, на поиски уйду я за тобой.

«Жизнь, кто ты? Чей-то хитрый жест…»

Жизнь, кто ты? Чей-то хитрый жест — Кому? и чей? Загадка эта, Как ржавчина, меня разъест, Пока я не добьюсь ответа. Моя любовь, моя жена — Увы, она не знает тоже, Зачем ты мне и ей дана, Жизнь, кто ты?.. Тишина. О Боже! Так вот единственный ответ: Когда сорвется почему-то То слово (а другого, нет!) И в небе миллионы лет Промчатся, как одна минута.

«Пролетает моя звезда…»

Пролетает моя звезда, Дорогая моя, вернись! Ярко вспыхнула борозда, И опять потемнела высь. Но коснулась меня та Погасающая черта. Чуть коснулась, тихо звуча, Легче ветра, острее меча. Словно в рыцари посвящен, Дальним холодом поражен, Неиспытанной глубине Я отныне всегда раскрыт, И звезда сияет во мне И в ночное небо летит.

«Райское дерево с чудными птицами…»

Райское дерево с чудными птицами Тихо шумит надо мной. Словно глаза под твоими ресницами — Небо за чистой листвой. Все это надо, и все мы охотники С детства до счастья и грез. Надо, чтоб выстрел (за лесом охотника) Ветер оттуда донес. Чтоб мотыльки продолжали кружение Надо, цикада из сил Чтоб выбивалась, — и чтобы прощение Я наконец заслужил.

«Как называется, когда…»

Как называется, когда Ничто душе не помогает? Молчишь, как грешник, ждешь суда, И вдруг свобода обжигает. Как называется? Я сам Не мог найти такое слово — Оно должно бы по краям Сиять, как голова святого.

«Что случилось с нечистым, дурным?..»

«Что случилось с нечистым, дурным?» «Отойди, он на верной дороге, Прошлому не угнаться за ним — Человек очищается в Боге. Это правда: с божественным слит Я в любви. Злоба не тяготит, И не надо законов и правил (Ни к чему Моисей или Павел), Если и для меня (за тобой) Вечность бодрая, ум и покой…»

«Просыпаюсь омытым, другим…»

Просыпаюсь омытым, другим… Искупается грех первородный… Нет его… Невесомый, как дым, Улыбающийся и свободный.

«От жалости ко мне твоей…»

От жалости ко мне твоей И нежности, почти сквозь слезы, И оттого, что ты прямей, Чем длинный стебель южной розы, И потому, что с детских лет Ты любишь музыку и свет, — С тобою, ангел нелюдимый, Я сам преображаюсь весь, Как будто и в помине здесь — Обиды нет неизгладимой, Болезни нет неизлечимой, Нет гибели неотвратимой.

«Ты говоришь: поэты без стыда…»

Ты говоришь: поэты без стыда Поют о каждом новом поцелуе, И тайного не скроют никогда, И даже Бога поминают всуе. Что мне ответить? Наша ли вина, Что мы в плену, что жизнь несовершенна. Поэзия как исповедь: она Почти освобождение из плена.

«Иду, и снова яблоки свисают…»

Иду, и снова яблоки свисают К земле на фоне тучи грозовой, Твои слова и мучат, и спасают. Иду, и справа сельское с кривой Оградой — кладбище: цветы, могила. Как ты права, что не совсем простила. И ранящее для меня значенье Твоя приобретает красота. Иду и… длинных пальцев продолженье Над грубой перекладиной креста.