Океан времени
вернуться

Оцуп Николай Авдеевич
Шрифт:

«В жизни, которая только томит…»

В жизни, которая только томит, В небе, которое только зияет, Что же к себе человека манит, Словно свободу и мир обещает? Вам не хотелось в прохладе полей Или в вечернем дыму раствориться? Вы не искали могилы своей? Но отчего же, не в силах молиться И не умея томленье прервать, Мы обольщаемся снова и снова И, безрассудные, ищем опять Дружбы и нежности, света земного?

«Все будет уничтожено, пока же…»

Все будет уничтожено, пока же Мы любим, самой смерти вопреки, И пальцы детских ног на летнем пляже, И голубя на глине коготки. И многое еще… Но только мало Всей прелести земной, чтоб перестало Из этой жизни влечь всего сильней В то смутное, что кроется за ней. Так долго мы искали, как умели, Для мира объяснения и цели И научились только день за днем (Не разрубив узла одним ударом) Довольствоваться тем, что вот — живем, Хотя и без уверенности в том, Что надо жить, что все это недаром.

На западе оно заходит

На западе оно заходит. С юга На северо-восток по радиусу круга, Пути не замечая, — мысль моя Меня перенесла в гранитные края Твои, пустынная и чудная столица Недавних грозных лет: и голоса, и лица Таких-то (Гумилев, и Блок, и Сологуб) Не только узнаю, но различаю губ, Читающих стихи, такие-то движенья… Их больше нет в живых, но для меня они Живые. Все, чему дарили в оны дни Мы сердце, воскресает. Продолжаю И в Царское Село оттуда попадаю, И гимназических товарищей моих Встречаю, и они со мной среди живых. На западе оно заходит… Имена Священные, которыми она, Европа, и сама священная, богата, Всем говорите вы о там-то и тогда-то Родившихся и живших. Только их Никто из нас, еще сейчас живых, Не мог живыми видеть. Отчего же И эти с нами до конца, и тоже Участвуют во всем, чем мы живем… Я Дюрера люблю, и на его любом Рисунке отдыхает взор духовный. Он этого хотел, не правда ль? И любовной Я благодарностью обязан двум другим: Творенье вновь сотворено одним В капелле той на потолке и стенах… А станцы, где другой в достойных сценах Так (о бессмертии) восстановил Беседу мудрецов, что умереть забыл… Все живо, что любовь к себе и восхищенье Умеет (даже в нашем поколенье Измученных чудовищной войной И революцией, а главное — собой) Свободно вызывать. Прими спокойно Все то в себя, что победить достойно Забвение. Восток и Запад… И закат Чудесен, и восход, и в жизни, как возврат Светила щедрого, и принял я твою Жизнь драгоценную… К чужому бытию Не только не ревнуешь ты — стократы Усиливаешь свет чужих заслуг. Богаты Особенных людей прекрасные дела, Ты для меня всему какой-то придала Необходимости и благородства Последний блеск… Недаром нет и сходства Сегодня у меня с тем, чем я раньше был: В душе, как бы очищенной, вместил Я все, что в ней тогда не находило места. Мне мир в приданое ты принесла, невеста.

«Когда лиловый дым вечерний…»

Когда лиловый дым вечерний Пронзает ранняя звезда И тихо с пастбища Оверни Уходят сытые стада, Когда с Лимани, не с лимана, Как там, в Венеции, с полей, Со дна сухого океана Взлетает стая голубей, Когда лазури, как Грааля, Не видишь… что-то, где-то там, — Тогда на родине Паскаля Блуждает дух, не он ли сам? По тихой улице, по дому Скользит голубоватый свет, И слышно спящему сквозь дрему: «Ты должен верить — смерти нет!» Но как при жизни голос дивный Звучит сомнением таким, Такой тревогой непрерывной, Что мучиться ты хочешь с ним, Еще не веря… Все обманет, Прохладой утренней потянет, И постепенно от того, Что пело и сияло где-то, Не уцелеет ничего Перед лучами жизни этой.

«Я и ты исчезнем: повторен…»

Я и ты исчезнем: повторен, Вновь и вновь достанется лишь вечный В новых лицах подвиг и урон На примерах темноты сердечной. Огненная будет доброта Вновь и вновь, тоскуя, убеждаться, Что не нужно было и креста: Что божественного здесь боятся И не дух господствует, а плоть… Святость жжет (не может побороть).

«Себя от общества я отлучил…»

Себя от общества я отлучил Не потому, что я на всех в обиде, А потому, что сам себе не мил В эпохе, тонущей подобно Атлантиде. Но есть другая жизнь под боком у меня: Вся жертва и сознание и смелость, И сколько раз от этого огня В ничтожество мне спрятаться хотелось. И, чувствуя союзника во мне, Возненавидели дурные люди Не то, что им тождественно вполне, А ту, которая меня от смерти будит. И в тонущей эпохе все ко дну Меня влекут, но я благословляю, Моя безумная, тебя одну И первородный грех тобою искупаю.

Биография души

Я сегодня время созерцаю, Как свою деревню старожил, Словно я в минуту пережил Жизнь, которой нет конца и краю. Странно видеть мне в себе самом До конца раскрытую природу, Я гляжусь в неясное потом, Вечную предчувствуя свободу. Если это лишь случайный взлет, Разве это счастье, разве милость? Нет, в сознанье что-то просочилось И когда надвинется, найдет Вновь такое после перебоев, После грубых безвоздушных дней, — Я пойму себя еще ясней, Первое видение усвоив. Бедные биографы, увы, Факты и года нагромождая, Разве описать могли бы вы, Как минута ширится такая. Нет, поверить никогда нельзя Вами разогретому герою — Ведь души неровная стезя Мимо вас проходит стороною. Как она, незримая, жила, Вы узнать, увидеть не хотите, Вам бы только громкие дела, Ложь и скудость видимых событий. Муза, ты свидетель, запиши, Как таинственная зреет сила, Чтобы наша летопись души Хронику никчемную затмила.

1935–1939

«Когда, озаряемый зимними…»

Когда, озаряемый зимними Лучами в холодном саду, В молчанье под низкими синими Ветвями я тихо иду И, тени рисуя на гравии, Растет золотое пятно, Забыть о себе, о тщеславии Мне в эти минуты дано. И все, что я видел до малости, Я вижу светлее стократ — Как будто в последней усталости Душа оглянулась назад.