Океан времени
вернуться

Оцуп Николай Авдеевич
Шрифт:

Исповедь слепого

Мне говорил один монах (Он был в миру поэтом): «Гомер в божественных стихах Был целым университетом И был он, как созвездья, прост, Но сам, увы, не видел звезд. И был еще один слепец — Великий был и он певец, Воспевший ангельские сонмы, Их светлый легион и темный, Но мне, конечно, не дано Побег Гомера и Мильтона. Сближает нас пока одно: Мучений слепоты корона. Я сам литературный тип, Не столь несчастный, как Эдип, Но кающийся так же страстно В том, что не менее ужасно». «Но, падре, вы-то ведь святой», — Воскликнул я. «Увы, сын мой. Я грешен был от бессердечья. И кара моего увечья Заслуженна». — «Но если в рай Вы не войдете, кто ж тогда…» «Мой сын, быть может, невзначай, Когда измучусь совершенно, Как Савл, ослепший вдруг, и я Войду в огонь любви нетленной. Вот лучшие мои надежды: Так наконец душой прозреть, Чтоб смели Бога лицезреть Мои немеркнущие вежды».

«Я слушал скрип и эхо за рекой…»

Я слушал скрип и эхо за рекой, Когда среди полуденных пейзажей Подпрыгивала в зелени сквозной Телега с громыхающей поклажей. Потом я слушал птичьи голоса И, глядя на стремящуюся воду, На зыбкие, речные небеса,— В себе самом я чувствовал природу. И эхо замирающих колес, И дрожь, и ропот зелени кипящей, И гул воды, бегущей под откос, И тени, и лучи в нетемной чаще, — Над чем-то, что на самой глубине Пленительно проносится во мне; И верится, что мы в руке одной: И этот мир, который нас не знает, И все, что называется душой, Что эту землю жизнью заливает.

«Земля, исхоженная вширь и вглубь…»

Земля, исхоженная вширь и вглубь (В пространстве и во времени сегодня), Ты освежаешь бесконечных войн Уроки и сказанья о походах. Как «Илиада» и «Война и мир» Нам близки… Агамемнон и Ростовы, Как наши современники, живут. Когда от берегов Архипелага На горе Трое плыли корабли, Когда Наполеон и Пьер Безухов Смотрели хмуро, как горит Москва, Должно быть, многие молчали так же, Как мы сегодня. Человек всегда Один и тот же в боли, и тоске, И гордости, спасающей от страха.

«Ты в мире неуютном, как скитанье…»

Ты в мире неуютном, как скитанье, Запомни беспокойные леса, И нищих тягостные голоса, И гул войны, и бунта нарастанье. И если бы обманчивой корой Лавина времени себя сокрыла И в тихий и расчетливый покой Людей усталых погрузила, — Ты, искушенный, оставайся прост, Ты помни о движенье непрестанном, И мудрости научишься у звезд, Горящих над неверным океаном.

«Истории дальние тени…»

О, как на склоне наших лет…
Истории дальние тени Я вижу, но я вдохновлен Не славой чужих поколений, Не видом мечей и знамен. Мне кажутся как бы родными Не те, кто боялся огня, И не победители — с ними Что общего есть у меня? — Но те, в ком последняя нежность К земному тем стала сильней, Чем явственнее безнадежность Слабеющей жизни своей. Холодно чувство сиротства На склоне растраченных дней — С тобою печального сходства Ищу я у ближних людей.

«В далеком шествии планет…»

В далеком шествии планет И звезд и дальних лет И мы участвуем, и час, Который старит нас… И жук, и птица, и трава — Все, чем земля жива И чем жила: да, мертвецы Участвуют, отцов отцы… Их труд. Их суд… И мне из этого всего Ничто не может быть важней Существованья моего… Ты — сердце сердца моего, Ты — жизни жизнь моей.

«Забор под дубом… Желтый помидор…»

Забор под дубом… Желтый помидор, Растение подперто хворостиной, Все, как могло быть там, у нас. Но гор Присутствие почти везде. Маслиной И виноградом испещренный дол И то, что в сентябре лишь ночью холод, Напоминают мне, что я провел В изгнанье двадцать лет. Где был ты молод, Там в эти дни не южная краса — «В багрец и золото одетые леса».

1946–1956

Освобождение

Вернули деревням и городу солдата, Счастливец за станком опять и за сохой, А неудачнику — больничная палата, И нищенство, и жить с обманщицей женой. Еще из лагеря вернули заключенных, Такой-то не сожжен, не умер под плетьми, Но даже он забыть сумеет ли о стонах Своих и ближнего, хоть гром побед греми! Чем, победители, утешите вы этих? Конечно, не расправами с врагом. Вот если б вы любовь развить умели в детях К тому, что наше и забыли мы о чем. И разве слезы все в чудовищном избытке Не пролиты затем, чтоб доказать (пора!) Несостоятельность еще одной попытки Отречься от Того, Кто — океан добра.