Океан времени
вернуться

Оцуп Николай Авдеевич
Шрифт:

«Напрасно хотелось России…»

Напрасно хотелось России Ужасной ценою купить, Чтоб этому больше не быть: Друг другу и в новой стихии По-прежнему люди чужие, А сердцу усталому надо, Чтоб самая ветхая вновь Его оживляла триада: Страданье, прощенье, любовь.

Эмигрант

I. «Как часто я прикидывал в уме…»

Как часто я прикидывал в уме, Какая доля хуже: Жить у себя, но как в тюрьме, Иль на свободе, но в какой-то луже. Должно быть, эмиграция права, Но знаете, конечно, сами: Казалось бы, «Вот счастье, вот права» — Европа с дивными искусства образцами. Но изнурителен чужой язык, И не привыкли мы к его чрезмерным дозам, И эта наша песнь — под тряпкой вскрик, Больного бормотанье под наркозом. Но под приказом тоже не поется, И, может быть, в потомстве отзовется Не их затверженный мотив, А наш полузадушенный призыв.

II. «Мне кажется, что мог бы эмигрант…»

Мне кажется, что мог бы эмигрант Примерно так ответить на упреки, Что изменил он родине своей: «Уж я не говорю о всех бежавших На Запад в прошлом, чтобы ей служить, Но был изменником и Достоевский. Ветхозаветная его душа Вас называла бесами, и Пушкин Изменником в таком же смысле был: Уже тогда прославил он свободу! Они учителя мои в любви К России…»

III. «Жертва времени-безвременья…»

Жертва времени-безвременья, Под обстрелом неприятеля Вглядываюсь в нашу темень я: Тень журналов, тень читателя, Эти поиски стихии, Веры, почвы, дела, нации (Двадцать девять лет в России, Скоро тридцать в эмиграции)… Неужели наша странница, Наша муза-бесприданница, В сердце мира не останется, Жалкой, да, и тем не менее Честной, как разоблачение?

IV. «Конкорд и Елисейские поля…»

Конкорд и Елисейские поля, А в памяти Садовая и Невский, Над Блоком петербургская земля, Над всеми странами Толстой и Достоевский. Я русскому приятелю звоню, Мы говорим на языке России, Но оба мы на самом дне стихии Парижа и Отана и Оню. Душой присутствуя и там и здесь, Российский эмигрант умрет не весь, На родине его любить потомок будет, И Запад своего метека не забудет.

V. «Есть Россия Курбского и Герцена…»

Есть Россия Курбского и Герцена, Та, что и у нас теперь на сердце, на Совести: мы деспотам — враги,— Но в стране, где воля Иоаннова, Николая или же Ульянова, Разве только не видать ни зги? Там ведь столько эмигрантов внутренних, Сколько в полумгле лучей предутренних В час, когда вот-вот вскричит петух… Здравствуй, подколодная, подпольная, Под личиной злобы сердобольная, Твой не угасает дух!

VI. «О родине любимой и свободной…»

«О родине любимой и свободной, Которую я воин, и поэт, И многие изгнанники бесплодно Надеялись увидеть…» Сколько лет От наших дней то время отделяет! Где люди те; и где надежды их, Но кажется, они благословляют Еще, сейчас изгнанников других. Как все это знакомо, как похоже, Как странно повторять урок чужой И утешения искать того же Не на земле, а где-то над землей.

«Сегодня у Запада нет костяка…»

Сегодня у Запада нет костяка. Есть боль, между прочим и наша. Сюда занесенная нами тоска Поет и за них сквозь века и чека: «Да минет меня эта чаша!» … Все шире и горше той чаши края… «Пускай же исполнится воля Твоя!» Мы знаем: вселенная потрясена, Как некогда после распятья, И третья война — огневая волна (Огонь и обряд водосвятья) Встает, ничего не жалея, со дна, Но прежде, чем мир уничтожит она, Огромная преобразится страна, Где жили пророки-гиганты, И новое даст направленье тому, Что ныне катится в подземную тьму. Не это ли мы, эмигранты, Мы сопротивленья усилье и гнев Готовим, страдания преодолев.