Надо сказать, что как бы сильно желание осуществить задуманное не занимало бы мысли Скорпиуса, здравый смысл взял верх и старательно удерживал его от безумной идеи продолжить расхищение могилы сразу же после того, как он с друзьями покинул полицейский участок.

Время тикало, прошла неделя, за ней и другая, вот уже на календаре красовалось тридцать первое октября. И именно в этот день, а вернее в эту ночь, друзья, вооружившись странным арсеналом (лопатами и философским камнем), вернулись на Хайгейтское кладбище к могиле Доминик Марион Уизли.

— Порядок? — спросил Ал, наконец воткнув лопату в землю после нескольких часов поиска могилы и копания.

— Ну как тебе сказать, я стою у раздербашеного гроба моей сестры и смотрю на то, что от нее осталось. — Кажется, Луи был близок к нервному срыву.

Ал перевел осторожный взгляд на Скорпиуса, который за этот вечер почти все время молчал.

Гувернер своей бледностью и выражением лица мало чем отличался от каменного ангела, скорбящего на могиле Доминик.

— Может, накатим? — вдруг сказал Скорпиус.

— Да, это очень кстати, — закивал Луи.

Скорпиус достал флягу, полагаясь на то, что его излюбленное «винишко» придаст им сил и смелости и, сделав глоток, передал ее собратьям по плану.

Оттягивать дальше нельзя было по той простой причине, что ближе к полуночи на Хайгейтское кладбище, прослывшее во всей Англии средоточием мистики, подтягивались в эту хэллоуинскую ночь подростки, переодетые в типичные костюмы «сексуальных ведьмочек-вампиров с нарисованными алой гуашью кровью у губ». Скорпиус, достав из рюкзака тяжелый артефакт, размотал полотенце, в которое тот был завернут и спустился в разрытую могилу.

Крышку гроба Луи разломал лопатой, однако не в щепки, поэтому за ней, чуть сдвинутой, не был виден скелет, лишь виднелся грязный край платья из некогда белого шифона.

Скорпиус выставил руку с философским камнем вперед и замер.

— Ал, что я там говорил, чтоб Луи ожил? — прошептал Скорпиус, когда пятая минута такой позы не принесла никаких результатов.

Альбус задумался и, почесав затылок, протянул:

— Кажись «Пикачу, я выбираю тебя!».

— Пикачу, я выбираю тебя! — дрогнувшим голосом произнес Скорпиус.

— Какой Пикачу? — взвыл Луи, закрыв лицо руками.

Этот смешно выглядящий со стороны, но совсем не смешной по факту момент, когда кажется, что ты вроде знаешь, что делать, но не получается.

Как в телешоу: угадал все буквы, но не смог назвать слово.

И снова по новой, как в тот раз, морге.

В ход пошли «танцы с бубнами», махание камнем в разные стороны, избиение артефактом крышки гроба. Луи, как убежденный католик, начал читать молитву, прижимая сложенные в замок руки к нательному кресту.

Альбус стоял и не знал, что делать: то ли забрать у Скорпиуса камень и что-то думать самому, то ли вспомнить хоть какую-нибудь молитву и присоединиться к Луи.

— Парни, оно шевелится, — послышался вдруг голос Альбуса, прозвучавший как в тумане.

Скорпиус круто обернулся и, к своему ужасу увидел, что показывает друг не на скелет в гробу, а на надгробную статую ангела.

— Ал, хорош уже пить это винище, — буркнул Скорпиус, но вдруг сам заметил, что вытесанные из камня крылья дрогнули.

— Какого…

— В гроб загляните, дурни, — скрипуче и совсем не «ангельской трелью», произнесла статуя. — И бегите отсюда.

Скорпиус и Луи переглянулись.

— Только честно, что это было за вино? — прошептал перепуганный Альбус и, на всякий случай, потыкал статую пальцем.

Та даже не дрогнула. Камень и есть камень.

Луи тоже спустился в могилу и, приподняв тяжелую крышку гроба, сдвинул ее в сторону.

На казавшейся ветхой и пыльной бархатной обивке лежала вряд ли живая фигура, в которой, впрочем, Доминик узнавалась.

Вместо груды костей, утопающих в шифоновом платье, в гробу лежало очень худое тело, больше похожее на обтянутый серой кожей покойника скелет. Лишь растрёпанная копна тусклых волос напоминала о красавице Доминик, по крайней мере о такой, как ее помнили.

— Почему не сразу? — опешил Скорпиус, глядя на неживое тело. — Луи оклемался спустя минут десять.

— Луи был мертв пару дней, а Доминик…лет семь, не меньше, — предположил Альбус. — Черт, я надеялся, что она вылезет из гроба и все.