Прошло два года с тех пор, как он видел Йена последний раз, не считая их безмолвной встречи в забегаловке, где они были далеко друг от друга и Микки не мог рассмотреть его как следует. Сейчас они близко, слишком близко, потому что Йен не заметил его, пока не стало слишком поздно, а теперь между ними только один шаг, и Микки не представляет, что делать. Он видит побледневшие веснушки Йена, его отросшие волосы, падающие на глаза, футболку, заправленную за пояс джинсов с правой стороны, и даже полустершуюся надпись на тыльной стороне его ладони.

Микки бросает взгляд в гостиную. Мэнди смотрит на них не отрываясь, но как только встречается с ним глазами, немедленно поворачивается к ребенку, начиная преувеличенно громко разговаривать и двигаться, подчеркнуто не глядя на них. Так что Микки снова смотрит на Йена. Йена, который смотрит куда-то поверх его головы, упрямо выдвинув челюсть, но, тем не менее все еще стоит на месте.

– Привет, – говорит Микки и кусает губы. Они так близко, что Микки чувствует запах табака, исходящий от одежды Йена, слабый аромат его ментолового геля для душа – тот же, что и раньше, – Микки знает этот запах слишком хорошо.

– Вот как? – отвечает Йен, фыркая и наконец-то глядя прямо на Микки. – Прошло два чертовых года, и все что ты хочешь мне сказать, это привет?

Микки неловко пожимает плечами.

– А какого ты хочешь, чтобы я сказал, чувак?

– Что-нибудь, твою мать, скажи что-нибудь, что даст мне хоть слабый намек на то, что творится в твоей голове, Микки.

Йен выглядит по-прежнему. Два чертовых года, а он выглядит по-прежнему. Веснушки на его носу побледнели, но Микки все равно видит их, и его волосы – чертово пламя – наполовину спрятанные под шапкой, и его щеки красные от мороза на улице, и его губы, они выглядят охуительно, так же как и раньше, и его глаза, такие глубокие. Микки смотрит прямо в них и чувствует, что пропадет в них навеки, если будет смотреть слишком долго. Два года, Йен выглядит по-прежнему, но Микки не чувствует по-прежнему.

– Мне очень жаль, – произносит он. Потому что прошло два чертовых года, и теперь он может это сказать. – Просто, черт… то, что случилось с нами, все это было какое-то чертово сумасшествие. Сейчас мы оба здесь, а я ведь думал, этого уже никогда не случится, так что просто глупо не сказать об этом, потому что это все, что я

хотел сказать. Прости, чувак, за все это дерьмо. Ты не заслужил такого.

Йен выглядит так чертовски шокировано, что Микки почти в восторге.

– Ну, мне тоже жаль, – отвечает он после долгого молчания. – Я думаю, два года могут на многое открыть глаза, потому что за это время я понял, что сбегать было неправильно. И знаешь, я обвинял тебя во многих дерьмовых вещах, которые не были твоей виной на самом деле, и было еще кое-что со мной, что делало все только хуже, так что прости, да.

Микки кивает, не уверенный в ответе, снова смотрит на Мэнди, которая по-прежнему нарочито не обращает внимания на них. Он делает глубокий вдох и салютует Йену бутылкой пива.

– Ладно, мне нужно возвращаться к ребенку, – говорит он. – Приятно было повидаться, мужик.

– Ага, – отвечает Йен, – мне тоже.

Затем он исчезает в своей комнате, а Микки возвращается к ребенку и Мэнди.

Она молчит, просто смотрит, как он сидит на диване, пьет пиво, усиленно делая вид, что ни черта не происходит. Потом, внезапно, сует малышке соску и куклу и садится рядом с Микки на диван. Он поднимает брови и ждет, что она скажет. Мэнди косится на закрытую дверь Йена, перед тем как открыть рот.

– Это не моя история, – начинает она, и Микки чувствует беспокойство. – Но, блядь, это неправильно, что ты не знаешь, я считаю, что ты должен знать. Если ты собираешься жить – ты понимаешь, здесь, сейчас. Если мы будем постоянно встречаться.

– Ну? – спрашивает он, окончательно запутавшись. Она продолжает молчать, кусает губы, взгляд бегает по комнате, пока она собирается с духом.

– По правде говоря, он не хочет, чтобы кто-нибудь знал, я не должна тебе говорить, – продолжает она после паузы, и кажется, что она разговаривает не с Микки, а сама с собой. – Он не говорил мне несколько месяцев, после того, как мы переехали сюда. Мы собирались в клуб, я увидела, как он принимает какие-то таблетки, подумала, что это спиды или какая-то другая хрень, и попросила его поделиться. Тогда все и открылось. Все это время он держал это в себе, справлялся, как мог.

– О чем, блядь, ты говоришь, Мэнди? – спрашивает Микки.

Он уже всерьез беспокоится. Мэнди не назвала имени, но есть только один человек, о котором она могла говорить, и ее голос звучит так, словно она собирается сообщить что-то плохое. Мэнди продолжает молчать, смотрит на него, потом кладет руку ему на колено, явно пытаясь таким образом успокоить его, и Микки, чувствует себя, так, как будто он чертова жена Йена, а Мэнди доктор, который собирается сообщить ему какие-то ужасные новости о нем.

– У него биполярное расстройство.

Эти слова значат для Микки НИЧЕГО, он не какой-нибудь чертов ученый или доктор. Он никогда не слышал его раньше и не знал бы, что думать, если бы не взгляд Мэнди, который говорит ему, что все очень, очень плохо.

– Что, – спрашивает он, замолкает, чтобы прочистить горло, продираясь сквозь туман беспокойства в своей голове. – Что, блядь, это значит?

– Маниакально-депрессивный психоз, Мик. Как у его матери. Сначала он полон энергии, безумных идей и вообще кажется счастливейшим парнем в мире, потом у него начинается депрессия, такая сильная, что он не может встать с постели, и это повторяется снова и снова. Он нормально чувствует себя, пока принимает лекарства, он был в порядке все то время, что мы здесь, по крайней мере, насколько я знаю. Он справляется с этим, но – черт – я по-прежнему считаю, что ты должен знать.