Он усаживает ребенка в переноску, не забывая пристегнуть ее – потому что он знает, что она чертовски подвижна, стоит только повернуться к ней спиной, – затем быстро пересекает кухню, хватает трубку на последнем звонке и подносит ее к уху.

– Какого?.. – говорит он.

– Здорово, Микки, – слышится из трубки, и он узнает этот голос.

– Тони, – выдыхает Микки, и все его тело затопляет облегчение. – Куда ты, блядь, подевался?

– Я в долбанной тюрьме, мужик! На три года как минимум, а Игги дали только год, можешь поверить в это дерьмо?

Тони говорит раздраженно, как будто считает, что не заслужил этого. Микки интересно, где он, потом он думает: пиздец, ебанный пиздец! Ему требуется мгновение, чтобы осознать весь ужас этого заебательски пиздецового пиздеца. Настоящий отец ребенка в долбанной тюрьме, и если Тони месяц назад не сумел найти для девочки кого-то, чтобы просто посидеть с ней, то Микки сильно сомневается, что тот наймет няньку для нее на три долбанных года, и это значит…

– И какого хера я теперь должен делать с ребенком, чувак?

– Чё? – отвечает Тони, а потом замолкает – мать его растак, он действительно не понимает, о ком идет речь! Микки говорил это раньше и может повторять снова и снова: его братцы, все как один, долбанные говнюки.

– Твой ребенок, урод! Маленькая спиногрызка, которую ты оставил у меня месяц назад.

– Ах, ну да! Вот дерьмо! – восклицает Тони. – Слушай, парень, пусть она побудет у тебя? До тех пока я не выйду, или пока ее злоебучая мамаша не вернется, короче, кто первый…

– Пошел ты, – отвечает Микки, но Тони, кажется, не слышит его.

– Спасибо, мужик, – говорит он, вместо того, чтобы предложить другое решение или другого человека. – Я буду тебе должен.

Тони вешает трубку до того, как Микки удается узнать что-нибудь еще: в какой тот тюрьме, за что. Кто на самом деле эта злоебучая мамаша ребенка. Как зовут чертова ребенка. Было бы неплохо все это знать.

Он впечатывает трубку в аппарат с такой силой, что слышит треск пластмассы. Проводит руками по волосам, по лицу и бормочет «пиздец, ебанный пиздец», размышляя, какого хера ему делать дальше.

Он не возьмет этого ребенка. Это просто невозможно. Он Микки чертов Милкович, у него своя жизнь, он не может оставить этого чертова ребенка. У него нет ни одной причины хотеть оставить этого чертова ребенка. Такое не для него, ему этого не нужно.

Потом он смотрит вниз – малышка все там же, в своей переноске, пинает воздух крохотными ножками в носочках, в пухлых ручонках латунный кастет. Она смотрит на Микки и улыбается, так широко, что он видит все три крохотных молочных зуба, веснушчатый носик морщится, голубые глаза сияют.

Микки думает: «чтоб я сдох».

========== Часть 4 ==========

Лето проходит в липком тумане фруктового мороженого, солнечных лучей и двенадцати часовых рабочих дней, и раньше, чем Микки успевает это осознать, к ним подкрадывается осень.

Ребенок все еще с ним.

Он, если честно, не знает, что чувствует по этому поводу. Все просто случилось, и не о чем тут говорить или раздумывать. По крайней мере, он старается.

Микки никогда не хотел иметь ребенка, и по-прежнему не хочет этого. Он совершенно не хочет воспитывать девчонку, но и не может допустить, чтобы ее забрали в приемную семью, уж он-то на собственной шкуре испытал, каково это. Так что она с ним – до тех пор, пока не найдется вариант получше.

По крайней мере, это то, что он говорит другим.

А правда – что ж…. Правда в том, что она улыбается только ему. Правда в том, что иногда она просыпается посреди ночи и засыпает снова только у него на руках. Правда в том, что с тех пор, как Мэнди выросла и уехала, Микки никогда не чувствовал себя настолько нужным кому-то, да и Мэнди никогда особенно не нуждалась в нем.

Правда, в том…

К черту, какой смысл врать самому себе – Микки нравится заботиться о ребенке, и ему кажется, что по каким-то чертовым причинам малышке нравится, что о ней заботится именно он.

Что-то в его голосе успокаивает ее. Он не может этого понять, потому что никто и никогда не находил в нем ничего успокаивающего. Но когда она капризничает и не хочет спать, он разговаривает с ней, и это помогает. Он делает свой голос немного мягче, тише, ниже, чем обычно, и рассказывает ей истории – о своей жизни, потому что других Микки не знает. Это означает, что он разговаривает с ней о тех вещах, о которых не говорил никогда и никому.

Она смотрит на него из колыбельки своими невозможными голубыми глазами и сосет пустышку с таким видом, будто все понимает. Может быть, именно тот факт, что на самом деле она не понимает ни слова, делает его настолько откровенным. Он произносит вслух то, в чем боялся признаться даже себе, не то что поделиться с кем-нибудь посторонним.