Попытайся я вступить в их ряды, они бы не стали мне мешать, но и помощи от них ждать не приходилось. Выстоял бы я или нет — все это зависело только от меня.

Бегать по ипподрому — это еще куда ни шло, подумал я, но вот продать фотографии… Даже те фотографии, которые я считал неплохими, мне бы не удалось «толкнуть».

Что оставалось еще?

Стать тренером? Исключено. У меня не было капитала, а кроме того, это жизнь не для человека, который любит тишину и одиночество. Тренеры от зари до темна общаются с людьми и живут в сумасшедшем темпе.

Я хотел — и всегда подсознательно стремился к этому — только одного: продолжать оставаться вольнонаемным. Постоянное жалованье казалось мне чем-то вроде цепей. Разумом я понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать. Чем бы я ни занимался, свобода была мне дороже всего.

Нужно начать принимать решения. Я понимал, что могу попасть на работу, где не будет прелестей жокейской жизни. До сих пор мне везло, но чтобы и в будущем чувствовать удовлетворение от работы, я прежде всего должен знать, чего хочу.

Черт бы побрал Виктора Бриггса, в бешенстве подумал я.

Продолжать жульничество или бросить работу. Другого выхода у меня не было.

…Вторник прошел как обычно, зато когда в среду я поехал в Кемптон скакать на Памфлете, весовая просто бурлила.

Айвора ден Релгана избрали членом «Жокей-клуба», а дом матери Стива Миллейса сожгли.

«Айвор ден Релган!» Это имя повсюду повторяли на разные лады изумленно и недоверчиво. «Член „Жокей-клуба“», «Быть не может!»

В то утро аристократический «Жокей-клуб», куда было практически невозможно попасть человеку со стороны, принял в свои ряды самоуверенного и богатого выскочку неизвестного происхождения. Много лет члены клуба держали его на расстоянии, хотя он выкидывал на скачки кучу денег и оказывал клубу кое-какие услуги, правда, так, словно подавал милостыню.

Говорили, что по происхождению он — голландец. Его родиной была одна из бывших голландских колоний. Он говорил со смешанным южноафриканско-австралийско-американским акцентом; казалось, гласные и согласные в его речи по одной надерганы из половины языков мира, что могло быть и привлекательным, если бы голос его не звучал так покровительственно, словно Релган подчеркивал, что узколобым британским аристократам до него далеко. Он не искал благ, которые ему гарантировало членство в клубе: ден Релган хотел, чтобы им восхищались, чтобы его советами пользовались, а это, как он неоднократно намекал, будет только способствовать процветанию «Жокей-клуба». Советы ден Релгана часто публиковались в «Спортинг Лайф» в рубрике писем. Гонораров за них он не требовал.

В самом деле, «Жокей-клуб» пользовался кое-какими его советами, но прилюдно об этом никогда не упоминали. Интересно, почему они сделали поворот на сто восемьдесят градусов и заключили в объятия человека, которого прежде предавали анафеме?

В раздевалке возле вешалки меня поджидал Стив Миллейс.

Я еще в дверях заметил, что он подавлен, но, подойдя поближе, понял, что силы его на пределе. Бледный, дрожащий, с висевшей на черной перевязи рукой, он стоял, устремив на меня запавшие глаза. В них читалось отчаяние.

— Ты уже слышал? — спросил он.

Я кивнул.

— Это в понедельник ночью случилось. Точнее, вчера утром. Часа в три, наверное… Но пока успели позвать на помощь, все сгорело.

— Твоей матери там не было?

— Она все еще в больнице. Она больше не выдержит. Понимаешь, — добавил он дрожащим голосом, — у нее уже нет сил.

Я сочувственно шмыгнул носом.

— Скажи мне, что делать? — попросил он. Стив избрал меня кем-то вроде старшего брата, ходячим бюро добрых советов.

— Ты, по-моему, говорил, что у тебя есть какие-то тетки, — сказал я. — Они были на похоронах?

Он замотал головой.

— Это папины старшие сестры. Они всегда недолюбливали маму.

— Все равно…

— Гадины они! — взорвался он. — Я им позвонил… а они мне говорят: «Какой ужас! — Он язвительно передразнил их. — Передай бедняжке Мари: пусть купит на страховку уютный маленький домик на берегу моря». Меня от них тошнит.

Я начал переодеваться к скачке. Работать Стив сегодня не сможет, это ясно.

— Филип, — умоляюще начал он. — Ты ведь ее видел. У нее все украли… и папа умер… а теперь и дом… очень тебя прошу… помоги мне.

— Ладно, — покорно сказал я. А что еще можно было сказать? — После скачек что-нибудь придумаем.

Ноги не держали его, и он опустился на скамью. Я закончил переодеваться и пошел взвешиваться, а он все сидел, уставившись в пространство.

У весов, как обычно, стоял Гарольд и ждал, пока я отдам ему седло и взвешусь. С понедельника он больше ни словом не обмолвился о поставленном ультиматуме: видимо, принимал мое молчание за согласие вернуться к старому, не подозревая, какие мучительные сомнения разрывают меня. Когда я надел седло ему на руку, он сказал как ни в чем не бывало: