Здесь, в тени под деревьями, слепило глаза нестерпимое сияние противоположного берега, залитого солнцем; свет тяжкой глыбой придавил открытое поле, стерев фигурки овец на белесой равнине.

Лусита сказала:

— Ой, как у меня спина сгорела! Не могу даже лечь.

Она оторвалась от земли, села:

— Кто бы мне втер в спину немного крема? — спросила она и посмотрела на Тито.

Тито, лежавший рядом с ней, поднял глаза.

— Тито, может, ты будешь так любезен и окажешь мне эту услугу?

— Ну конечно, я тебя натру.

— Спасибо. Ты не можешь себе представить, как жжет.

Мели, склонив голову набок, снова наблюдала, как милуются Алисия и Мигель.

— Слушай, хочешь слабую сигаретку? Угощаю, — обратилась она к Мигелю.

— Что-что? Ах, сигаретку, да-да, конечно.

— Сейчас достану.

Лусита сказала:

— Передай мне сумку, пожалуйста, там у меня крем, — и протянула руку.

— Я сам найду, — сказал Тито.

— Нет, не суй нос куда не надо, — потянула она его за руку. — Дай сумку сюда.

Тито отвел руку с сумкой так, чтобы она не могла достать.

— А я любопытный. У тебя там секреты, Луси?

— Там мои вещи. Не люблю, когда в них роются. А еще говорите, что это мы любопытные. Ну, дай сюда.

Тито отдал сумочку.

— Ладно, детка, забирай. Береги свои секреты.

— Да нет там никаких секретов. Успокойся, там ничего интересного. Ты бы разочаровался. Хочешь, я покажу все, что там есть? Я — неинтересная особа, и тут ничего не поделаешь.

Она шарила рукой в сумочке, отыскивая крем.

— Тогда почему же ты не хотела, чтобы я сам посмотрел?

— Просто я люблю показывать из своих рук, только поэтому. И не терплю, когда моими вещами распоряжается кто-то другой. Держи крем. — И она легла ничком. — Погуще мажь плечи, — попросила она.

Выше по течению кто-то кричал, под сводами моста откликалось гулкое эхо. Паулина обернулась. Наверху, в начале моста, переливался в лучах солнца сине-желтый диск — железнодорожный знак. Себас лежал, положив голову на колени Паулине. Он протянул руку и дотронулся до ссадины у Сантоса на щиколотке.

— Что это у тебя за рана?

Тот отдернул ногу.

— Не трогай, больно. Подбили на матче.

— Когда?

— В прошлое воскресенье на стадионе «Элипа».

— Вот оно что! И чем кончилась игра?

— Кончилась потасовкой в середине первого тайма.

Себастьян рассмеялся:

— И это след?

— Сам видишь, обычное дело. Они оказались скотами. Но мы им всыпали, в рукопашной мы были рангом выше. — И он двинул кулаком.

— Этим всегда кончается, если соперник невесть кто. Надо, чтоб обо стороны уважали друг друга.

— В таких случаях уважают только грубую силу.

— И то, пожалуй, не всегда. Бывает, так сами и нарываются. Значит, вы разделали под орех этих молодчиков?

— Ясное дело. А потом мы сами разделились на две команды, добавили желающих из зрителей и сыграли товарищеский матч. А те улепетнули.

Сантос закрывал глаза от слепящего света тыльной стороной ладони. Паулина чесала спину Себасу и вдруг спросила:

— Слушай, Сантос, на вашей фабрике девушки тоже работают? Так ведь?

— Только на упаковке. В другом отделе. Мы их даже не видим.

— И незачем вам их видеть, — сказала Кармен.

— Конечно, радость моя, — засмеялся Сантос и потянулся рукой к ее подбородку. — Ты мой пупсик.

— Ладно, не подлизывайся.

— Ты что, ревнуешь этого субчика? — спросила Паулина.

Кармен пожала плечами:

— Не больше чем другие.

— Ого-го, не больше чем другие! Господи, спаси и помилуй! — вскричал Сантос. — Это же Хуана Безумная![16]

В соседней компании говорили о родах и выкидышах, о том, который из двух новорожденных краше. Разговаривали женщины. Мужчина, сидевший с ними, молчал, только посматривал на них и пыхтел сигаретой. Это был все тот же Будда, но уже одетый. Даниэль спал. Овцы на противоположном берегу шарахнулись: какие-то голые фигуры выскочили из-за кустов. Камни глухо ударялись о землю, словно падали на ватное одеяло. Послышался лай собак и свист пастуха. Лусита вздрогнула:

— Ой нет, Тито, тут щекотно.