— Так ведь для здоровья очень вредно.

— Ну что же? Поставите еще пластинку?

— Подожди, отдохни хотя бы немного. У нас их всего пять, так и крутить одну за другой?

— Пять — это десять.

— Не у всех есть обратная сторона, кажется, у двух нет.

— Ну, пусть восемь. У нас и времени не хватит все их прокрутить.

— Ладно, Марияйо, мы сими знаем, детка. Не надо на нас давить, нам и без того тяжко, не приставай.

— А для чего себя обманывать?

— Так его, я его знаю!

— А что чувствуешь, когда куришь это? — спросила Мели Сакариаса.

— Попробуй, Самуэль набьет тебе трубку.

— Мне не решиться, страшновато. А что чувствуешь?

— Ну, плывешь.

— А что это такое?

Дорога шла вдоль чернеющей громады Альмодовара. Только один-единственный луч падал в темную пыль, бежал подле велосипеда. Но еще слабо поблескивал последний голубовато-серый отсвет на никелированном руле, возле рук Кармен, на соломе жнивья, на белых изоляторах столбов, которые несли сторожевую службу там, на западе, на плоскогорье. Позади высоко в небо подымался дым из трубы цементного завода в Вальдеррибасе, поднимался прямо в аспидное небо и, при полном безветрии, недвижно стоял над черными заводскими строениями, над пустынной площадью в Викальваро, над колокольней и едва различимым поселком. Кармен вздрогнула, потому что теперь стало слышно негромкое жужжание, бегущее по натянутым над их головой проводам.

Сантос посмотрел направо, за поле, на безлюдный склон Альмодовара: в полутьме сумерек белела мергелевая порода, утыканная черными пятнами кустов. Он остановился.

— Передохнем.

Стоя на дороге, Кармен распрямилась, потянулась. Сантос посмотрел по сторонам, не выпуская из рук велосипеда, и сказал:

— Поднимемся на эту гору?

— На какую? Вон на ту?

— Да это же ерунда: пройдем через поле, а там ничего не стоит подняться, самое большее восемьдесят или девяносто метров.

— Пожалуй, больше.

— Ты не хочешь посмотреть на Мадрид?

— А видно?

— Прекрасно видно. — Он свел велосипед с дороги и спросил: — Пойдешь или нет?

— А откуда ты знаешь, что видно Мадрид? С кем ты туда поднимался?

Она тоже сошла с дороги, и они пошли по полю вместе.

— Как-то раз с моим дядей Хавьером и еще одним сержантом, когда мой дядя служил в Викальваро, — они хотели пострелять куропаток. Держись за меня, если оступишься. Надо идти по борозде, ставь ногу одну перед другой, тогда не споткнешься.

— Мне боязно ступать в борозду. Там нет зверюшек?

— Конечно, есть, я думаю, и крокодилы и леопарды.

Сухая солома шуршала у них под ногами. Велосипед оставили у подножья горы, прислонив его к куче земли. Потом Сантос взял невесту за руку и помог подняться по склону. За их спиной, далеко внизу, по Валенсианскому шоссе машины шли уже с зажженными фарами.

— Скажи, что делать, если ты чуточку пьяна?

— Ждать, пока не пройдет.

— А сейчас что?

— Да ничего, не разрешать себе идти туда, куда вино толкает.

Лусита уперлась руками в землю у себя за спиной и, тряхнув волосами, запрокинула голову:

— Ой, как хорошо… — протянула она, закрывая глаза. Снова выпрямилась и продолжала: — А знаешь, я не хочу, чтобы у меня это прошло. Мне так нравится! А тебе?

— Мне тоже.

Лусита покачала головой, пригибаясь к нему, словно искала в полутьме лицо Тито:

— Тито, я почти тебя не вижу, все плывет перед глазами.

— А ты поменьше двигайся, если кружится голова, — чем меньше будоражить вино, тем лучше.

— Хорошо, я буду сидеть тихонечко. — И она стала смотреть на реку и рощу. — Уже почти совсем темно.

— Да, почти.

Она оглянулась:

— Даниэля и не видать. Никаких признаков жизни. Должно быть, спит себе.

— Скорей всего, он здорово набрался.

— Правда? Конечно, ему надолго хватит. Не проснется, куда там!

— Он хорош, выдул почти вдвое больше нас с тобой, вместе взятых. Он ведь сидел посередине, и бутылка попадала к нему то от тебя, то от меня. Вот как было.

— Тем хуже для него. А мы лишь с половины и то попали в лучший мир. Будто плывем в лодке, верно? И волна, чувствуешь, как качает? — смеялась она. — Ты представь, что мы с тобой вдвоем в лодке. Ой, как весело! Ты, значит, гребешь, море очень бурное, очень, ночь ужасная, и мы не видим берега, мне страшно, и ты тогда… Я уже говорю глупости, правда? Тебе, наверно, смешно. Я болтаю глупости, правда, Тито?

— Да нет, что ты, ты так забавно рассказываешь, какие тут глупости.

— И я не кажусь тебе дурочкой? Ты, наверно, думаешь, что я — как ребенок, которому нравится воображать себя скачущим на лошади и придумывать всякие приключения? Ты так думаешь? Скажи мне правду. Я тебе кажусь совсем глупой, правда?