— Крольчиха, которая в саду. Она твоя, правда?

— И твоя, с сегодняшнего дня она больше твоя, чем моя. Когда захочешь, приезжай, и мы вместе ее покормим, ладно?

— Да, — кивнула девочка.

— А теперь вставай на ножки, радость моя, мама с папой торопятся, не надо их задерживать. Ну, приезжай еще, а сейчас поцелуй меня.

Она наклонилась и подставила щеку, но Петрита обняла ее за шею и крепко прижалась к ней.

— Знаешь, я тебя очень люблю, — сказала она.

Фелипе Оканья прощался с завсегдатаями кафе.

— Помните, — доверительным тоном сказал шофер, пожимая ему руку, — один, без семьи, без кого бы то ни было, — тут он подмигнул. — Может, вправду как-нибудь решитесь поразвлечься.

Оканья улыбнулся и кивнул.

— Буду иметь в виду. — И повернулся к игрокам: — Всего вам доброго, сеньоры!

— Счастливого пути, до свидания.

— Хорошо вам доехать. И еще вот что, если когда-нибудь ваши ребятишки захотят покататься в моем лимузине, вы только привезите их, этой чертовой колеснице полезно проветриться, подышать другим воздухом!

— Прекрасно, договорились, — улыбнулся Фелипе инвалиду, покосившись на Петру.

— Всего доброго. Полного всем благополучия.

— Спасибо, и вам того же. Приезжайте, приезжайте!

Шнейдер, чуть приподнявшись со стула, коротко кивнул. Гости стали выходить.

— О, луна, Серхио! — восхитилась Нинета. — Какая красавица! Какая огромная!..

Лунный свет отливал медью на изгибах крыльев и на запыленной ручке дверцы автомобиля.

— Подавайте мне вещи, — сказал Оканья, откидывая заднее сиденье.

Маурисио и Хустина вышли с гостями. Шофер грузовика глядел на них из освещенного проема двери. Фелипе стал укладывать свертки во внутренний багажник. Потом усадил членов семьи. Петра сказала:

— Не толкайтесь, дети, не толкайтесь, всем места хватит.

Хустина стояла перед машиной, скрестив руки на груди.

— Слушай, я должен заплатить тебе за выпивку и кофе, — обратился Фелипе к Маурисио и вытащил бумажник.

— Скройся с глаз!

— Ну что это еще такое? — схватил его за рукав Оканья. — Сейчас же скажи, что я тебе должен.

— Ладно, ладно, пошутил и довольно.

— Да послушай, мы же не сможем к тебе больше приезжать. Получи, пожалуйста.

— Поезжай, поезжай!

Петра из машины смотрела на растерянное лицо мужа.

— Еще чего не хватало! — воскликнула она.

Маурисио подталкивал Оканью к машине.

— Садись ты, садись, вы же торопитесь, не теряй время.

— Какое там торопимся! Это не дело, Маурисио.

Маурисио засмеялся. Тут вмешалась Петра:

— Послушайте, Маурисио, это ни на что не похоже. Мой муж хочет заплатить за то, что мы заказали, и вы должны получить с нас хотя бы из вежливости. Вы лишаете нас возможности приехать к вам еще раз.

— Ничего, ничего, в Мадриде у вас будет и время и возможность пригласить меня. Вот там будете платить вы. А здесь угощаю я — и дело с концом. Садись, Оканья.

— Ну ладно, это тебе так не пройдет. Честное слово, ты у меня еще вспомнишь.

Он влез в машину. Петра сидела впереди, рядом с ним. Хустина облокотилась на окошко машины.

— Счастливо доехать до Мадрида, — сказала она, обращаясь к теням внутри автомобиля, лиц было не разобрать.

Заурчал мотор, с четвертого раза он завелся. Фелипе Оканья высунулся из машины.

— Прощай, злодей! — улыбнулся он. — Помни, я уезжаю очень сердитый на тебя!

— Ладно, ладно, трогай, — сказал Маурисио, — не то совсем поздно будет.

Он помахал рукой перед окнами, прощаясь с тенями, прижатыми друг к другу на заднем сиденье. Брызнул желтоватый свет; машина медленно тронулась. «До свидания, до свидания, до свидания!» Хустина отняла руки от окошка, и такси выехало на дорогу. Неподвижные фигуры отца и дочери остались позади, возле снопа света, падавшего из открытой двери. Они стояли, пока машина, подняв облако пыли, закрывшее огромную восходящую луну, не выехала на шоссе.

— Тихо! Послушайте все! Вы будете меня слушать?

Фернандо размахивал бутылкой, стоя посреди сада в полосе света, лившегося из окна кухни, так что видны были его лицо, грудь и сверкающее стекло бутылки. Он кричал в темноту, по направлению к столам, за которыми шумели его товарищи, требуя музыки и снова музыки.

— Послушаем, что хочет этот! Помолчите! Пусть говорит, внимание!

— Патефончик подыхает от усталости, — сказал Рикардо. — Его таскают целый день!

— И разок чуть не грохнули.