— Мы не подойдем к нему?

— Не хочется. Он сильно выпил. Несет какие-то глупости.

— Как хочешь, — сказала Анна-Мари. — Во всяком случае, мы скоро с ним увидимся. Сейчас мне мои вещи не нужны. Но тебе не помешало бы где-нибудь умыться, посмотри на себя!

— Ой!

Полина разглядывает себя в витрине магазина, забыв обо всем, вскрикивает и вдруг корчится от смеха:

— Подумать только, с такой грязной рожей я еще кокетничала с тем парнем из автобуса!

Давясь от смеха, они через служебный вход проскальзывают в театр.

Уборную для Дикки оборудовали в репетиционном балетном зале. Быстро притащили туалетный столик, кресло, смешное псише на ножках (как будто здесь без него не хватало зеркал). Вихрем примчался Алекс.

— Как дела, птичка моя? Ты нужен всего на десять минуточек, наладим звук, и сможешь отдохнуть в отеле. Полный сбор, зал битком набит!

По пятам за ним следует Рене с неизменным блокнотом, куда он записывает все, что необходимо для послезавтрашнего пикника. «У меня уже несварение желудка, хотя я еще ничего не съел на его пикнике!» — вздыхает Алекс. Но, снисходительный и усталый, он не мешает Рене. Сломается ли Дикки?

— Давай закончим с твоим пикником. Дело принимает бурный оборот, мой воробышек! Твоим предкам выпадет тяжелая работенка! Сколько там у тебя гостей, вместе с «Детьми…»?

— Восемьдесят человек, — хвастливо ответил Рене. — К счастью, сад огромный! А в этом году мой тесть пристроил к дому крыло, чтобы играть там в пинг-понг или бильярд… Так что, если пойдет дождь…

— Дождя не будет — так записано в контракте! Ты сможешь пускать свой фейерверк, открывать свой бал, демонстрировать роскошь в муниципальных, национальных и местных масштабах…

— Я надену новую белую джеллабу с вышивкой, — тихо проговорил Дикки. Вид у него какой-то отсутствующий, но он доволен, что может сказать приятное.

— Высший шик. Все «Дети счастья» тоже будут в белом. Они просили меня об этом, учитывая, что в зале они не должны производить впечатление группы…

Алекс одобрительно качает головой. Дикки отворачивается. Сюжет, похоже, исчерпан, когда Рене из чистой любезности, из желания продлить удовольствие, от нечего делать спросил:

— А если зал полон, как сегодня, то «дети» останутся в автобусе?

— Они будут сидеть в автобусе или шляться по улицам, нам на это плевать. Они делают то, что хотят. Когда зал полон и публика приличная, мы в них не нуждаемся, — рассеянно ответил Алекс.

Ему во что бы то ни стало надо пойти взглянуть, установлены ли инструменты, и узнать, какой мерзавец мальчишка вечно сковыривает с них лакировку.

— Но ведь мы же им платим?

Алекс, уже стоявший в дверях, вздрогнул. Рене, почувствовав, что вот-вот разразится скандал, оцепенел. Дикки, сидевший лицом к туалетному столику, снова обернулся. Все молчали — скандал неминуем.

Страшный скандал! Спустя годы Алекс все еще будет вспоминать его. «Так, значит, ты мне лгал, заставлял меня верить, скрывал от меня… Ты им ПЛАТИШЬ! Вот до чего я докатился! Людям надо платить, чтобы они ходили меня слушать! Значит, все обман, сплошной обман, у меня отнята даже радость думать, что я приношу удовольствие этим ОПЛАЧЕННЫМ! Этим людям ПЛАТЯТ!» — «Но послушай, Дикки, это лишь простая предосторожность, на всякий случай, ты прекрасно понимаешь, что… мы, кстати, не пользуемся ими каждый вечер, эти парни следят за порядком, помогают по мелочам, нельзя сказать, что им платят ради…» «Им ПЛАТЯТ! Как платил Дан, над которым все так издевались!» — «Им платят, но я чувствую, что сойду с ума, мне все время, без устали врут, как будто я уже умер, но теперь мне ясно, что и моя публика тоже была мертвыми душами!» — «Дикки, ты с ума сошел, ты заговариваешься, зал полон каждый вечер, конечно, на стадионах всегда можно пристроить кое-кого из своих, ну и что из того…»

Сперва он орал (Орущий Дикки! Кошмар какой-то!), а потом сухо, без слез разрыдался, с трудом, словно он вот-вот задохнется, втягивая воздух; он кончился, так ему прямо и надо было сказать, он прекрасно знает, что Вери уже подыскивает кого-нибудь, — он или любой другой, во всяком случае, разницы никакой не заметят, — он уже никто, да и кто знал, когда он был хорош, а когда плох, он всем пожертвовал этой каторжной работе, и теперь его выбрасывают, он больше НИКТО!

И он швырнул свою косметическую сумку в стену, разбив зеркало (на этот раз Алекс не подумал о сумме убытков), и потребовал, чтобы его оставили одного перед спектаклем, совсем одного, иначе он петь не будет. «Хорошо, Дикки, согласен, ну, конечно, как ты хочешь, в маленьком шкафчике есть вода и пиво, если тебе что-то понадобится…» — «Убирайтесь!» — «Конечно, Дикки, Жюльен наладит звук, я…» — «Убирайтесь!»

Все вышли из комнаты.

Восемь часов. Концерт начинается в девять. Алекс на цыпочках подходит к дверям уборной. Сталкивается с доктором.

— Ты видел его? В каком он состоянии?

— Да, конечно, видел! Но после того, что он мне сказал, не рассчитывай… Я не потерплю даже от Дикки…

Врач похож на курицу, которая подавилась зерном.

— Ты круглый дурак!

Алекс осторожно приоткрывает дверь уборной. Дикки с отупевшим видом обессиленно сидит в кресле, окруженный зеркалами.