Memoria
вернуться

Гаген-Торн Нина Ивановна
Шрифт:

У других мужья не попали в этот этап, но они все-таки взволнованно смотрели: вдруг мелькнет родное лицо? Третьи не знали, арестованы ли их мужья, или совсем не имели мужей, но и они жалостливо и взволнованно рассматривали толпу исхудавших, небритых, посеревших мужчин.

Мужчины тоже тревожно и взволнованно рассматривали женщин, искали близких.

Над всеми стояло одиночество, тревога и боль.

Вместе с берегом подступало начало неизвестных лет, на которые они были осуждены. За плечами, как шторм в море, были встряска допросов, тюрьма, отчаяние.

Надо было начинать жить. Какой жизнью? Из прошлой выносило обломки — то, что уцелело в смятенном сознании, и то, что попало в уцелевшие пустяки вещей.

Пароход, бурля зеленой водой, подошел к мосткам. Бросили причал. Кто-то по спущенным доскам пробежал на пароход. Крикнул: «Строиться! Мужчины!» Вооруженные винтовками стрелки стали выводить их. Заключенные шли, как рыбы в колымские реки, сплошной лавой, когда воткнутая палка стоит от плотности тел.

Чернели головы, головы, головы: в шляпах, в шапках, в кепках, в каких-то совершенно непонятных головных уборах и вовсе без них.

Нельзя было разобрать отдельные фигуры, а все-таки женщины поднимались на цыпочки, старались выискать своих. Не находя — выдвигались, чтобы те, близкие, могли их заметить.

Пароход «Джурма» вмещал 5 тысяч заключенных. Из Владивостока в Магадан он делал два рейса в месяц. Второй пароход «Кулу» вмещал 4 тысячи заключенных. Тоже делал два рейса в месяц. Итого в месяц прибывало на Колыму 18–19 тысяч заключенных. Из них женщин не больше 2 тысяч. Их оставляли в Магадане и распределяли на рыбные промыслы и в сельскохозяйственные лагпункты. Мужчины были нужны для золотых приисков.

* * *

Воспоминаний о колымском периоде жизни не сохранилось, только стихи и письма.

Из «Колымского дневника» [7]

Теперь
Не хуже, не лучше других — Равноценна моя строка. Потому, что это не стих: Иероглиф и знак векам. Потому, что это не боль — Сгусток истории в нас. Как лучину эпоха колет Душу, чтоб ярче зажглась. Не чадила б — стихом горела, Красным пламенем осветив Человечье черное дело И скорбных мечтаний взрыв.

7

Зеки были лишены права писать и читать книги. Единственной формой передачи пережитого были стихи, которые передавались изустно. (Примечание автора.)

«Если бы ангелы в небе были…»
Если бы ангелы в небе были, Неужели б они В трубы свои не трубили, Не зажигали огни, Кликами не собирали ратей, Чтобы броситься, крыльями трепеща, В этот дом, где как в кратере Плавит, зажав в клещах, Души и жизни — Страх? Расплавленное течет, пузырясь, По круглой земле. Если бы ангелы были, Зажмурились бы они — Не глядеть, Как по земле щербатой Из человечьей лавы Лопатой Строится пористый ком, Катить по земле щербатой. А тот, на огромном плакате, Смотрит кошачьим зрачком, Как струится Человеческой лавы поток. Ангелы, может, могли бы молиться. Мы — лишь сжимаем висок.

Шпалерная. 1937

«Лежу я, глаза закрыв…»
Лежу я, глаза закрыв, Стук колес бесконечен и мерен… Может быть, ты и жив? Может быть — не расстрелян? В дожде паровозный гудок И уходят леса Сибири. Мир в крови, как в реке, намок, Поток — разливается шире… Из пены торчат суки Разрушенных существований. Как тигр, обнаживший клыки, Лижет реку Неведомое Сознанье. И поезд уходит, дрожа, Под тяжестью нашей обиды. Может быть, не был курок нажат? Может — ты дышишь и видишь?
«Ветер — тонким песьим воем…»
Ветер — тонким песьим воем Завывает за горой Взвод стрелков проходит строем. Ночь. Бараки. Часовой. Это — мне, а что с тобою? Серый каменный мешок? Или ты прикрыл рукою Пулей раненный висок?

Магадан. Осень 1937

«Был он высокий и стройный…»
Был он высокий и стройный, С гибкой походкой упругой. Мог он спокойно, Коню подтянув подпругу, В седле наклоняться, с размаху С земли поднимая папаху, И под черными усами Пробегало точно пламя — Блеск насмешливой улыбки. А теперь — бредет не шибко, В черном порванном бушлате, Добывать в земле богатой Пламя золота чужого… Он с утра стоит, готовый В снег упасть от истощенья… И дрожат руки движенья За тяжелою кайловкой, Под заряженной винтовкой. Это все отец народов Дал как счастье и свободу.

Магадан. 1937/?/

«От кремня острым билом можно…»
От кремня острым билом можно Тонкие отбить осколки. Смачивая их, осторожно Стачивать камень колкий. Нож получается гладок, Отточен, хорош… Скажи, а ты знаешь, что надо, Чтобы из сердца — сделать нож?
«Земля в безмолвии лежала…»
Земля в безмолвии лежала. Сиял мороз и снег визжал. И каждый, в горести, не знал, Что дом его наутро ожидало. Так падал год. Под синевой Шел болью день на день похожий. Но ангел с белою трубой Вдруг вылетел и крикнул: «Боже! Боже! Они не могут больше ждать, Они измучены — безмерно!» И горы грянули — «Кончать!» И реки подхватили — «Верно! Пора кончать: их кровь и пот Зальет прозрачность наших вод, Мы будем грязью протекать, Начнет земная шерсть линять И, скорчившись, земля стонать». Тут ангел снова затрубил, Взывая к синему престолу, И камень сам заговорил: «Пройдет страной Великий Голод, Пройдет страной и мор и град, Пускай же камни говорят, Когда уста закрыты людям». Вновь ангел затрубил о чуде, И Город встал, звеня стеклом, Дробя своих остатки зданий, Кремль тяжело пошел плечом, В Москву-реку лег в содроганьи. Вскипели волны, чайками крича, Взметнулась Волга, с Нижнего до Ярославля… И, в красной пене кирпича, Тот человек, с усмешкой палача, Лежал, самим Кремлем раздавлен [8] .

8

18/VI 1979 г.

…это такое же восприятие грядущего ЧЕРЕЗ ПОДСОЗНАНИЕ открылось мне на Колыме:

Земля в безмолвии лежала. Сиял мороз и снег визжал…

Ведь УМОМ нельзя было это предвидеть в 37-м году, но я УВИДЕЛА все это. Это озарение. Как же молиться, Господи, мне Имени Твоему, чтобы суметь увидеть и выковать то самое главное, что смутно мерещится. (Примечание автора.)