– Я-то знаю, - откровенно призналась она, как давнему другу и наставнику. – Ладно, пойдем по прямой. Господин Ли, мне всё время, сколько я себя помню, нравятся плохие мужчины. Отрицательные. Негодяи. Заведомо мерзавцы и паршивцы. Умом я понимаю, что это неправильно, и знаю, что надо любить хороших, порядочных и надежных мужчин. Скажите, почему я не могу вызвать в себе отвращение к этим типам? Почему они всегда манят?

Пожилой мужчина подобрал улыбку в тактичную, и замолчал, как мастер боевых искусств, учащий выдержке и терпению. Профессор думал и, было ощущение, что он знает ответ. Но не каждый ответ, понимая его, можно донести до слушателя. Есть вещи, которые стоит осознать изнутри.

– Я думаю, - начал преподаватель после длительной паузы, - Что ты наверняка уже разобралась с тем, что именно тебе нравится в их поведении? Ты можешь сказать, чем конкретно они тебе приятнее положительных?

– Непредсказуемостью, - выпалила Нора сразу и притормозила, чтобы добавить что-нибудь ещё. – Я не знаю, о чем они думают, и это интересно. Я знаю, что они умеют рисковать, поступать резко и жестоко, а это требует храбрости. Я вижу их более мужественными. В конце концов, они умеют вести себя с женщинами, пусть это и обман… но ведь простые парни никогда не схватят за плечо, прижав к стенке и не наговорят сотню безумств, от которых снесет голову, не швырнут в… - Нора осеклась, подняв глаза и зардевшись. – Простите.

– Ты описала страстного мужчину, а не злодея. Неужели ты считаешь, что добру не присуща страсть?

– Я с подобным не сталкивалась. Хорошие мужчины заботливы, и они побоятся оставить на тебе лишний синяк и сдувают пылинки, а от этого хочется зевать…

– Тебе не нравится, когда о тебе заботятся?

– Нравится! То есть… я же говорю, я понимаю, что это правильно и так и должно быть. Умом. Но мои чувства живут отдельно от меня. Они просыпаются, только когда эти нежности пропадают в небытие, когда становится опасно, тревожно, когда хватаешься за голову и мучишься догадками, любит или не любит тебя человек?

– Обычная ситуация чересчур благополучного детства, - выдохнул профессор. – Чем больше мы наедаемся сладкого детьми, тем сильнее любим соленое и острое, когда вырастаем. Я прав? Тебя баловали родители?

– Не то чтобы баловали, - Нора вынужденно согласилась. – Я младшая из трех детей, в семье у нас все друг друга любили, никто никогда не кричал, ругались редко, не били и ремня не давали подавно. Наша семья самая обычная, но, вы правы, очень нежная и крепкая.

– Нужно ли говорить, чего не хватает твоему организму? Он полон заботы и ласки, и, конечно, для гармоничности не хватает их противоположностей.

– Разве может не хватать чего-то вредного и плохого?

– А как же? В малых дозах в человеке присутствуют даже яды. А как становятся наркозависимыми? Попробовал один раз – и всё, тянет. – женщина покачала головой.

– Но мне нравились засранцы ещё до того, как я попробовала хоть одного. Что это? Генетика? Предрасположенность? Нет, моя мать счастлива с отцом, а он прекраснейший человек. И она сама очень хорошая. Не в пример мне, первой заразе университета, которую ненавидит большинство студентов.

– Ты добровольно выбрала свой путь и ведешь себя так, ты же знаешь. – прочитал её профессор Ли. – В душе ты отзывчивая и добрая девушка…

– Я уже давно не девушка, не льстите мне, - отмахнулась наигранно-кокетливо Нора. – Да, противоположности притягиваются, и чтобы не притягивать ничего мерзкого, я предпочитала стать мерзкой. Думала, тогда полюблю хороших, но, видимо, внутри меня, в глубине, ничего не изменилось. Всё это наносное. Может, я мазохистка?

– Ты так издеваешься над ребятами на экзаменах, что никогда не поверю. Скорее садистка.

– Нет, а что? – женщина откинулась на спинку, скрестив руки на груди. – Сначала доминируя я, а потом хочу, чтобы доминировали надо мной. Сколько начальников и влиятельных людей дома оказываются тряпками и, вообще, с сексуальными девиациями? Я прихожу к мысли, что у меня патология. И её нужно как-то подлечить.

– Вот видишь, если ты не испытываешь удовольствия от своих мучений, то ты не мазохистка. Они-то упиваются тем, как им плохо и ни за что не откажутся от новой порции унижений и страданий.

– Тогда что же? Мне просто не давали ремня в детстве, и это искорежило моё взросление и формирование психики?

– Для того чтобы жить, нужно чувствовать, - старик взял её тонкую руку своей сухой и твердой ладонью. – Как женщина очень высокого интеллекта, ты не можешь довольствоваться малым, не можешь не иметь чувств, не можешь не понимать их великого значения. И чувствовать нужно разное, не только радость, но и горе, не только смех, но и слезы. Но, скажи, как много ты чувствуешь в своей жизни?