– Да, я понимаю, дядя.

– Очень хорошо. Это важный момент. Мы не можем позволить себе широкой огласки в с е х обстоятельств происшедшего! Хотя "кулябские" и - отчасти - мы являемся пострадавшей стороной, на сегодняшний день мы не заинтересованы ни в "объективном и тщательном раcследовании" со стороны местных либо федеральных органов, ни в излишней шумихе со стороны СМИ, особенно - электронных. А в нашем случае, если бы вы передали задержанного парня органам... слишком многое могло бы вылезти наружу! Знаешь, нам сподручней будет провести собственное расследование! И чем меньшее количество народа будет знать обо всем этом, тем лучше для нас же!

– Я Мансуру так и сказал... чтоб об этом парне - ни слова! Двое наших отвезли его в одно укромное место. Там недалеко от трассы, километрах в двадцати с небольшим, есть брошенный совхозный поселок...

– В Каширском районе? Это где где несколько семей наших переселенцев из Хасавюрта проживают?

– Да, именно туда. Там надежное место. Там все "свои". Именно потому я и попросил отвезти туда "пленного"...

– Его уже допрашивали?

– Я примерно с час назад говорил по мобиле с одним из тех, кто находится сейчас рядом с ним. Когда его увозили, он был без сознания. Утром, на рассвете, он пришел в себя...

– Твои ребята, наверное, помогли ему очуматься?

– Не без этого, конечно. Но я их предупредил, чтоб действовали осторожно... чтоб не забили его до смерти. Я же и сам хочу еще с ним пообщаться! Надеюсь, он не сдохнет до моего приезда... я вот как раз собираюсь к ним съездить, самому с ним побеседовать. Если, конечно, у тебя не будет для меня другого поручения.

– Насколько тяжело он ранен?

– Два огнестрельных... И обе раны - серьезные. Одна пуля размозжила ему правое плечо... Вторая угодила в бок и застряла где то рядом с позвонками... Ранения опасные, болезненные... Но с такими ранами человек может прожить не один день.

– Он уже сообщил что нибудь важное? Ты же понимаешь, Ильяс, что мы должны... о б я з а н ы установить как исполнителей, так и заказчиков этой акции!

– Нет, пока ничего интересного от него узнать не удалось. Но у меня есть идеи, есть план. Я и его заставлю говорить, а потом и его сообщников "пробью"! Несколько своих ребят я разослал в разные адреса, чтобы они собрали кое какую информацию и кое за кем проследили!..

Они проговорили еще минут семь восемь. Сайтиев старший, сделав молитвенный жест, попросил у Всевышнего благоволения... уж очень трудная сейчас стоит перед ними задача.

– Я ожидаю приезда одного важного человека, - сказал он племяннику.
– Возможно, он будет не один. В любом случае, нас ждет разбирательство, нас ждет тяжба с "кулябскими" и владельцами груза. Тахир, у нас очень мало времени. Не знаю, сколько, но предчувствую, что дня два, максимум - три. Предьявы будут очень серьезными, поэтому нам надо как следует подготовиться. Версия с нападением "русских фашистов", конечно, интересная. Но нам надо знать п р а в д у. Всю правду. Ильясу я дам отдельное поручение. А ты с другими парнями... займись ка версией причастности к ЧП националистической мрази! И выясни, кто именно направлял руку этой бритоголовой публики!

Федор Николаевич уехал с хутора около восьми утра.

Племяша и девушку Дарью он оставил на попечении своей гражданской жены. Ирина Тимофеевна - спокойная, приветливая, аккуратная и очень хозяйственная женщина. Ей сорок пять, разведена, взрослый сын учится в военном училище в Рязани. Почти двадцать лет отработала на ВАСО в конструкторском бюро. Там же, на заводе, познакомилась с Федором Николаевичем Татаринцевым, бывшим военным летчиком, полковником в отставке.

Федор Татаринцев, старший брат мамы Дмитрия Краснова, иногда в шутку, а иногда всерьез называет себя "сталинским соколом". После завершения службы в Белоруссии, где до начала 90 х дислоцировалась ныне находящаяся в г. Энгельс Саратовской области 22 я гвардейская дивизия Дальней авиации (Бобруйск, Барановичи), он вернулся на ПМЖ в родной Воронеж. Купил кооперативную двухкомнатную квартиру - в те времена летчик, отслуживший четверть века на "стратегах", еще мог себе это позволить. Сидеть без дела, когда тебе всего сорок пять, очень трудно. Федор Николаевич устроился на ВАСО и еще двенадцать лет отдал гражданскому авиастроению. Но, когда отрасль стала загибаться, когда такие, как он, люди с опытом, знаниями, - но и с "норовом" - стали никому, в сущности, не нужны, он уволился с завода. Еще раньше, много раньше, в восьмидесятых, распалась его семья. Жена ушла к бывшему приятелю Федора, старшему штурману полка "стратегов" ТУ 95МС - тот сумел пробиться, сделал впоследствии стремительную карьеру, дослужился до генерал лейтенанта и впоследствии многие годы, до выхода на пенсию, занимал должность заместителя Главкома авиации МО РФ...

Супруга забрала с собой и дочь Елену, которая нынче проживает с мужем и двумя детьми подростками в ближнем Подмосковье. В последние годы они стали чаще видеться: Лена несколько раз приезжала с детьми, Федор Николаевич тоже раз или два в году выбирается в Балашиху, где живет семья его дочери.

Обо всем этом, конечно, не раз было говорено в беседах между Татаринцевым и вернувшимся из Северного Кавказа племянником. Так что Дмитрий был в курсе всех новостей. Принимали его здесь тоже хорошо. Татаринцев в прежние времена бывал крут, и когда то - давным давно это было, в раннем Димкином детстве - даже драл ремнем племяша, как сидорову козу. Но со временем - смягчился. Ну а после того, как Краснов вернулся с контрактной службы, он и вовсе стал относиться к племяннику как к ровне, как к человеку, прошедшему кой какую жизненную школу и знающему теперь, почем "фунт лиха".