Вечера она чаше всего проводила в Длинной галерее, где все окна были открыты прохладному ветерку с реки, а из них в сгущающиеся сумерки неслись голоса и звуки музыки.

Пятнадцатого июля было настолько душно, что королева не пожелала выйти из комнаты; она пила прохладительные напитки и обмахивалась веером, а разомлевшая от жары леди Уорвик читала ей вслух. Когда стало прохладнее, она поужинала в неофициальной обстановке — несмотря на множество блюд, которые всегда ставились перед ней, Елизавета была умеренна в еде — и, к радости своей свиты, решила выйти в Длинную галерею и провести вечер с придворными.

Елизавете было нелегко прислуживать; это признавала даже кроткая леди Дакр, хотя она уже и простила королеве полученную оплеуху. А сейчас Елизавета к тому же пребывала в постоянном напряжении и беспокойстве; будучи лишена возможности двигаться, она всегда начинала капризничать и сейчас ходила по своим покоям, требуя, чтобы её развлекли то чтением, то музыкой, то беседой. Хотя некоторые из придворных дам были на несколько лет старше её, они едва сдерживались. Елизавете наскучило общество женщин, и она не стеснялась это демонстрировать. Послушав некоторое время их щебет, она раздражалась и отрывисто приказывала замолчать. Это их злило, и они без труда находили объяснение тому, что им не удаётся развлечь её и сблизиться с нею; больше всего фрейлин Елизаветы сердило то, что она не желала заводить себе из их числа наперсниц. Она такая вспыльчивая и нетерпеливая потому, что желает иметь лорда Дадли при себе не только ночью, но и днём, сплетничали они. Её бедной челяди приходится расплачиваться за то, что она вынуждена соблюдать приличия — хотя, видит Бог, то, что она соблюдает, и приличиями-то назвать нельзя... Подобно большинству объяснений поведения людей, отчасти это было правдой. В разлуке с Робертом Елизавета скучала по нему; скучала, потому что не могла заняться ни государственными делами, ни охотой или чем-нибудь ещё, что её интересовало, а, подобно своему отцу и матери, она была не в силах терпеливо переносить скуку.

Она скучала по Роберту и в этот день, когда жара не позволяла ни пойти на прогулку, ни выйти на забитую народом галерею до вечера. Однако после ужина она облачилась в длинное платье из лёгкого белого шёлка, на лифе и рукавах которого сверкали матовые жемчужины, распустила волосы по плечам, а на лоб надела узкую диадему, усыпанную алмазами.

Когда она выходила на галерею, шедшие впереди герольды кричали: «Дорогу её королевскому величеству! Дорогу королеве!»

Ещё не появившись на галерее, она знала, что к ней сейчас проталкивается Роберт Дадли. Он всегда проталкивается вперёд, всегда желает быть на виду, подумалось ей, но она относилась к этим отлично ей известным чертам его характера снисходительно. Он честолюбив и изворотлив, но эти черты и определяют его личность; именно благодаря им у него острые глаза охотника, порывистые движения, неистощимая энергия; ему было присуще неутолимое желание брать от жизни всё, что она может дать, а добыча, которая слепит всех мужчин, — это она, Елизавета. Лишь Роберт, внук смекалистого стряпчего, в жилах которого нет и капли по-настоящему благородной крови, может осмелиться попытаться завоевать этот приз, опередив августейших соперников со всей Европы.

— Госпожа, наконец-то! Это был не только самый жаркий день в году, но и самый длинный — из-за того, что здесь не было тебя!

Елизавета протянула ему руку для поцелуя и лукаво вонзила ногти в его пальцы из-за того, что он слишком долго удерживал её у своих губ. И тем не менее она улыбалась, её чёрные глаза сияли; скука, не дававшая ей покоя весь день, исчезла без следа. Если не считать лорд-адмирала, Дадли был единственным мужчиной, встречи с которым она заранее предвкушала с радостным волнением, а встречаясь, каждый раз смотрела на него будто новыми глазами. Её окружала толпа придворных, которые бормотали какие-то комплименты; полдюжины мужчин, задыхаясь в своих лучших костюмах из шёлка и бархата, пытались привлечь её внимание, но лишь Дадли удалось подладиться к её шагу и усадить возле открытого окна.

— Боже праведный, Роберт, мне кажется, я побывала в одной из печек на моей кухне! А по твоему лицу пот льётся в три ручья, а воротник-то — хоть выжимай!

— Ты всё такая же: выглядишь как богиня, а говоришь как конюх, — ухмыльнулся Дадли. — Впрочем, такой ты была всегда, моя обожаемая леди. Помнится, в детстве как-то раз меня выдрали так, что я целую неделю не мог сидеть, а всё потому, что с твоих уст слетели некие бранные слова, и мой отец решил, что ты подхватила их у меня!

— Скорее всего, дело обстояло как раз наоборот, — рассмеялась Елизавета. — Ты всё вспоминаешь, каким я была сорванцом, а разве тебе не известно, что мой учитель называл меня самой образованной принцессой во всей Европе?

— Ну да, ты ругаешься по-древнегречески лучше, чем большая часть твоих подданных говорит на родном языке, — ответил Дадли. — Никто не знает, чего от тебя можно ожидать, госпожа, и в этом отчасти и заключается твой шарм. Дала ли ты сегодня ещё одну оплеуху бедной Кэт Дакр?

— Бедная Кэт Дакр теперь предана мне по гроб жизни, так что оплеуха, должно быть, пошла ей на пользу. Думаю, другие могут удостоиться того же, если не поостерегутся.

— Надеюсь, я не в их числе?

— Нет. — Елизавета откинулась назад и стала лениво обмахиваться веером. — Ты, мой Роберт, не в их числе. Только очень глупая женщина может ударить тебя, надеясь на то, что ты слишком джентльмен, чтобы отплатить ей той же монетой. Если мне, Боже упаси, придётся нанести тебе удар, он поневоле должен будет стать смертельным.

Он засмеялся, отнял у неё веер и начал её обмахивать:

— Позволь мне дать тебе немного прохлады, госпожа, и насколько возможно оттянуть этот удар.

— Сейчас остудишь, потом разгорячишь, — негромко проговорила она, пристально глядя на него. — Знаем мы вас, милорд Дадли. Будь осторожен; вокруг все следят за нами.

— Знаю; и клянут меня на чём свет стоит, потому что не оказались на моём месте.

— Как далеко ты готов зайти в своём безрассудстве? — внезапно спросила она. — Ты знаешь, что Сассекс пришёл ко мне и от имени государственного совета потребовал удалить тебя от двора?

На секунду веер в руках Дадли замер, а потом задвигался быстрее.

— В связи с чем, госпожа?

— В связи с тем, что ты навлекаешь на меня бесчестье, Роберт. Могу тебя заверить, он не стеснялся в выражениях.

— Я тебя предупреждал: если я останусь с тобой, подобного не миновать, — ответил Дадли. — Тебе следовало отпустить меня, когда я просил об этом сам, а не ждать, пока меня выгонят твои советники.

— Никто, — резко оборвала его Елизавета, — не выгонит тебя отсюда, кроме меня самой. Я велела милорду Сассексу попридержать язык и подучиться хорошим манерам, но он сказал ещё кое-что — полагаю, это и было истинной причиной его визита. Он сказал, что ты намерен оставить Эми. Это правда?