«Женщина не может быть по-настоящему счастлива, если она не родила детей».

В её мозгу снова прозвучал бесстрастный голос Сесила, который произнёс эти слова, уговаривая её выйти замуж за испанского инфанта или кого-нибудь из немецких принцев-протестантов, которые к ней сватались. Услышать подобное из его уст было забавно; ей не под силу представить, чтобы Сесил с его скучной женой могли произвести на свет что-либо, кроме латинского трактата... Он тогда не понял её иронии; она показалась ему неженственной, ведь он любит свою семью, а она верит детям так же мало, как и мужчинам. Когда сыновья и дочери подрастут, они начнут завидовать друг другу и желать ей смерти, чтобы унаследовать трон. Роберт ей нужен не ради детей. Он ей нужен для неё самой, чтобы дать ей счастье. Но она не желает, чтобы Роберт был соправителем, а в глубине души ей понятно, что на меньшее он не согласится. Она не желает делить с кем бы то ни было свою единоличную власть; мужчина, взошедший на трон рядом с ней, из мужа превратится в соперника. Она знает, Сесил тоже этого не понимал, когда разглагольствовал о радостях семейной жизни с каким-то мужчиной, которого она даже не видела и который ей, возможно, даже не понравится. Он просил не за Роберта, за Роберта просит только сам Роберт... Сесил не понимает, что есть на свете человеческие существа, у которых властолюбие гораздо сильнее зова плоти, и она принадлежит к их числу.

Спальню затопили лучи взошедшего солнца. Королева взяла серебряный колокольчик и позвонила. Сейчас, должно быть, половина шестого; нужно разобрать и написать массу бумаг, а после утреннего богослужения будет заседание совета. Внезапно голова стала ясной, а сердце лёгким; мысль о делах мгновенно освежила её, и ей захотелось поскорее приняться за работу. Проблема брака и Роберта Дадли куда-то исчезла.

Когда-то усадьба Кумнор принадлежала аббатам Абингдона, однако после конфискации монастырских земель Генрихом VIII дом с угодьями отошёл казне. Дом был невелик, и к тому времени, когда его арендовал для себя казначей Роберта Дадли Энтони Форстер, все следы его церковного прошлого уже почти изгладились. Вскоре после этого Роберт предложил своей жене, леди Дадли, поселиться в нём, пока ей не подберут постоянного жилья. Эми покорно согласилась жить здесь с друзьями и компаньонками, пока её муж находится в Лондоне или в других местах пребывания королевского двора. Как-то раз она спросила, не может ли он отвезти её ко двору и представить королеве, но Роберт ответил, что это будет неудобно, потому что он обременён множеством обязанностей. Это случилось очень давно, и с тех пор Эми ни разу не повторяла своей просьбы. С течением времени до тихого захолустья, где она жила, дошли слухи о возвышении Роберта, во время своих нечастых визитов он всегда был роскошно одет и его сопровождала целая свита из слуг. Эти приезды были не только редкими, но и недолгими; Роберт Дадли предпринимал их только в тех случаях, когда дела требовали его личного присутствия, ведь Эми унаследовала от отца несколько поместий, и её муж управлял ими и распоряжался полученными доходами.

Она не видела его полгода, как вдруг пришло письмо, извещавшее о его приезде. Несколько дней, оставшихся до него, прошли в спешных приготовлениях: лучшую комнату в доме вычистили и проветрили, двуспальную кровать застелили свежим бельём, кладовые набили провизией, а леди Дадли выбрала в своём скромном гардеробе праздничное платье, чтобы надеть в честь прибытия мужа. Эта жалкая попытка казаться красивой не обманывала никого, в том числе и саму Эми. Незадолго до того, как пришло письмо от Роберта, у неё на груди вскочил нарыв. К счастью, он уже лопнул, но она ещё не оправилась после болезни и расплакалась, увидев своё бледное, исхудавшее лицо в зеркале. Десять лет назад, когда они с Робертом поженились, она была очень милой пышечкой с мягкими светлыми волосами и большими глазами; мир казался ей добрым, будущее безоблачным, а муж был в неё безумно влюблён. Бесконечными вечерами, когда сидела одна, и ещё более длинными ночами, когда, сидя в кровати, вышивала, будучи не в силах заснуть, Эми вспоминала их свадьбу и первые счастливые месяцы брака, внезапно сменившиеся тем фарсом, который представляла собой их нынешняя совместная жизнь. Почти год Роберт был в неё влюблён, оберегал её и пленялся каждым её словом, а потом вдруг пресытился ею и она ему наскучила.

Если она плакала, он не желал её видеть и уезжал на охоту или в Лондон, где его отец, герцог Нортумберлендский, был важной фигурой. Он мог забавляться с женщинами сколько захочет: Эми, которая была далеко не такой простушкой, какой казалась, отлично знала, что её муж отнюдь не упускает такой возможности; прожив девять лет в муках ревности, она подурнела и пала духом.

Он уехал от неё, чтобы просить милостей у королевы Марии, и остался при дворе новой королевы, Елизаветы — и вот уже почти год, как до Эми со всех сторон доходили слухи, что он стал любовником этой королевы. Эми ни разу не осмелилась упрекнуть его: она лишь нервно улыбалась, неуверенно болтала о чём-то и робко пыталась продемонстрировать ему свою любовь, а он делал вид, что не замечает этого. Её ничто не соединяло с ним, кроме того, что она считалась его женой, а виделась с ним она лишь тогда, когда ему от неё было что-то нужно, но, по крайней мере, она с ним виделась; ради этого она теперь и жила и о большем не мечтала.

Она встретила мужа в передней; на ней было платье из тёмно-синего бархата, фасон которого вышел из моды полгода назад; осунувшееся лицо, на котором застыла вымученная улыбка, обрамлял накрахмаленный батистовый воротник. Роберт Дадли увидел, что позади Эми вместе с Форстером и его женой стоит миссис Одингселл, её компаньонка, а также некая миссис Оуэн, которая ушла от мужа и жила у леди Дадли на положении приживалки. Роберт поцеловал жену в щёку и поздоровался с остальными; на вопрос Эми он ответил, что приехал только на один день, а затем прошёл в свою комнату умыться и переодеться.

Ужин в тот вечер удался на славу; правда, разговор как-то не клеился, пока миссис Одингселл не стала расспрашивать Дадли о жизни при дворе. Эми слушала рассказ Роберта молча и почти не притрагивалась к пище; лишь время от времени она поднимала взгляд от своей тарелки и видела, как оживляется его лицо, когда он рассказывает о знаменитых царедворцах, описывает балы и великолепные маскарады; каждый раз, когда он упоминал имя королевы, его глаза вспыхивали.

— Правда ли, что она так прекрасна собой, как об этом говорят, милорд?

Роберт улыбнулся старой ведьме Одингселл, которая сидела разинув рот и ждала, когда на её долю перепадут хоть какие-нибудь сведения о жизни при дворе.

— Да нет, прекрасной её не назовёшь. Но, по-моему, более обаятельной женщины нет на всём белом свете. Хороша, дьявольски хороша, лучшая наездница, лучшая танцовщица — лучшая во всём, вот и всё, что я могу вам сказать.

На минуту за столом воцарилась неловкая тишина, которую нарушила миссис Оуэн:

— Послушайте, миледи, да вы же ничего не ели! Попробуйте немного пирога с курицей — он сегодня удался на славу.

— Нет, спасибо. — Видя, как обеспокоена миссис Оуэн — единственный истинный друг, который у неё был во всём доме, Эми ей улыбнулась. Она была очень благодарна этой дурнушке, которая отплачивала за предоставленное ей убежище множеством услуг. — Спасибо, я не голодна.

— Мы тут совсем отрезаны от мира, милорд, — обратилась к Роберту миссис Оуэн. — И всё же даже до нас дошли слухи, что королева собирается выйти замуж за иностранного государя. Это правда?

— Вы и в самом деле оторваны от мира, если это последние новости, которые вам известны. — Роберт враждебно оглядел свою собеседницу. Когда он управится с Эми, он постарается, чтобы госпожа Оуэн нашла себе другую благодетельницу. — Королеву осаждают женихи, но она их всех отвергла. А теперь, миледи... — Он поклонился Эми и встал из-за стола. — Надеюсь, присутствующие нас извинят. Я проделал далёкий путь, и мне нужно с вами о многом поговорить, а времени у нас мало. Я прощаюсь до завтра и с вами, леди, и с вами, мой добрый Форстер. Перед тем как я отбуду, мы с вами должны обсудить кое-какие финансовые дела. Я буду ждать вас в коридоре в полдень.